Эльвира Осетина – Три дракона для неглавной героини 1 (страница 52)

Нельзя не указать также и на то обстоятельство, что после смерти Александра Великого геополитическая ситуация претерпела существенные изменения. Распад его державы и начавшаяся борьба между диадохами не могли не привести к заметному ослаблению позиций эллинизма, что не могло не встревожить тех, кого волновали судьбы эллинистического мира.

Естественно, что в новых исторических условиях взять на себя роль защитника греков на западе в силу имеющихся возможностей — сил, средств, в конце концов, авторитета, — мог только один из последователей Александра Македонского. Если ранее миссию защиты греков от варваров взяли на себя македонские цари, то теперь, опять же в силу исторических, а возможно, и географических условий, за ее осуществление взялись правители Эпира.

По всей вероятности, панэллинской идеей молосские цари впервые прониклись благодаря влиянию Филиппа ΙΙ. Брат его жены Олимпиады царь Александр I Молосский, воспитывавшийся при македонском дворе, предпринял первую попытку защиты западных греков от варваров-италиков в 334–331 гг. до н. э.

То, что поход Александра Молосского был предпринят практически одновременно с походом его родственника и тезки Александра Македонского на Восток, навело некоторых исследователей на мысль о том, что оба эти предприятия были спланированы заранее[729]. Интересно, что первым мысль о некой взаимосвязи этих двух предприятий высказал Тит Ливий (Liv., VIII, 3, 7). Необходимо при этом заметить, что экспедиция Александра Молосского была предпринята исключительно силами одного племени молоссов, хотя, по мнению Д. Кросса, в ней приняли участие силы всей симмахии эпиротов[730]. Со стороны Песта Александр вторгся в Луканию и в решающем сражении разбил самнитов (Liv., VIII, 17, 9). Он одержал также ряд значительных побед над бруттиями и луканами, отбил тарентинский город Гераклею и еще ряд других поселений и занял возвышенности около Пандосии, намереваясь совершать оттуда набеги на вражеские земли. Однако беспрестанные дожди разделили его войско на три отряда, два из которых были разбиты внезапным нападением врага. При переходе через реку Ахеронт Александр был убит луканским перебежчиком. В связи с этим античные авторы рассказывают легенду о том, что якобы царю Додонским оракулом было дано предсказание опасаться и держаться подальше от города Пандосии и реки Ахеронта. Город и река с подобными названиями находилась не только в Эпире, но и в Италии, чего, конечно, Александр не знал (Liv., VIII, 24, 1–4; Strab., VI, 5). Данное предание, по-видимому являясь изобретением поздних авторов, не имеет никакой исторической ценности. Останки Александра были кремированы, а прах отправлен его вдове Клеопатре в Эпир (Liv., XVIII, 24, 16–17). Малочисленность отряда Александра свидетельствует прежде всего о том, что его экспедиция была предпринята исключительно силами молоссов при слабой поддержке италийских греков. Однако, как бы то ни было, но угроза городам Великой Греции со стороны италиков на время была устранена.

Центральным моментом, который позволяет всерьез рассуждать о поставленной проблеме — панэллинской политике Пирра, является уже ранее цитированное указание Юстина об обращении Пирра к эллинистическим монархам и оказании ему помощи со стороны Антигона Гоната, Антиоха I и Птолемея Керавна: соответственно флотом, деньгами и войсками (Just., XVII, 2, 13).

В связи с этим возникает один очень важный вопрос: какие аргументы мог использовать Пирр, дабы убедить своих потенциальных — в зависимости от ситуации — противников или союзников в оказании ему столь необходимой помощи.

Сразу же отбросим вариант некоего «силового давления»: заставить оказать помощь всех сразу Пирр не имел ни сил, ни средств. Остается один вариант: Пирр сумел воздействовать на «патриотические чувства» царей, напомнив им о той исторической миссии, которую ранее успешно выполнил Александр Македонский, — защите греков от варваров по всему миру. При этом мы допускаем возможность, на которую указали ранее некоторые исследователи, что, отправляя Пирра на Запад, Антигон Гонат и Птолемей Керавн в ближайшей перспективе избавлялись от серьезного конкурента в борьбе за македонский трон, а в отдаленной перспективе — рассчитывали, что он уже никогда обратно не вернется[731]. Тем не менее они не посмели отказать Пирру, что явно свидетельствует об одном: панэллинская идея продолжала жить, и ее осуществление отныне было связано с деятельностью родственника Александра Великого — эпирского царя Пирра.

Не менее показателен эпизод с повторным обращением Пирра к «царям Азии» после поражения при Беневенте, о котором сообщает только Павсаний (Paus., I, 13, 1). П. Левек в недоумении спрашивал: кто же эти цари[732]? Действительно, к кому был обращен повторный призыв эпирского правителя? Тестя Пирра, Птолемея Керавна, к тому времени уже не было в живых, он пал в борьбе с кельтами. Достоверно можно указать только на Антигона Гоната, которого дальше упоминает и сам Павсаний (Paus., I, 13, 2).

Довольно спорную версию на этот счет выдвинул Н. Хэммонд. По его мнению, обращение Пирра было направлено не только к Птолемею Филадельфу в Египет, но также и к Филетеру в Пергам и Никомеду I в Вифинию[733]. О. Ю. Климов, исследовавший внешнюю политику Филетера, справедливо отмечал, что последний уже в первые годы своего правления был «фактически суверенным правителем, самостоятельно заключал договоры, оказывал военную помощь, выделял деньги, освобождал от налогов»[734], но, как следует из представленного в его монографии материала, вся внешнеполитическая деятельность первого правителя Пергама была ограничена исключительно соседними с ним регионами. Версия Хэммонда сомнительна и не подтверждается никакими аргументами.

Однако на этот раз Пирра ждал отказ и последовавшее за ним горькое разочарование. Что же произошло, что изменилось за то время, когда Пирр находился на Западе? Наш главный вывод на сей счет таков: когда Пирр только отправлялся вести войну на Запад, эллинистические монархии еще только находились на стадии становления, самоутверждения и легитимации, поэтому их помощь Пирру зависела от стабильности их взаимоотношений между собой. Когда же власть в них окончательно стабилизировалась, как и стабилизировались межгосударственные отношения между ними, ни Пирр, ни панэллинская идея уже более никого не интересовали. С уходом Пирра и сицилийские, и италийские греки были предоставлены сами себе, то есть фактически отданы на заклание римлян и карфагенян.

Говоря о панэллинской идее в политике Пирра, хотелось бы указать еще на одно интересное обстоятельство; речь идет о посещении Пирром Афин, рассказ о котором сохранился только у Плутарха (Plut. Pyrrh. 12)[735]. Пирр прибыл в Аттику для того, чтобы помочь афинянам в борьбе против Деметрия Полиоркета. Плутарх указывает, что Пирр явился в Афины, «чтобы оказать помощь грекам» (… — Plut. Pyrrh. 12). Пирр осмотрел акрополь, принес жертву богине Афине — тоже достаточно символичный жест, после чего, сойдя вниз, объявил народу, что доволен его расположением и верностью. Выражение «объявил народу» ( — Plut. Pyrrh. 12), скорее всего, указывает на то, что Пирр был удостоен чести выступить перед народным собранием афинян, а это должно свидетельствовать о том, что между Пирром и афинянами были установлены дружественные отношения. К сожалению, проверить их на практике не довелось, ибо в дальнейшем пути Пирра и афинян практически никогда не пересекались.

Таким образом, посещение Пирром Афин имело символическое значение. Царь должен был завоевать авторитет, заручиться своего рода моральной поддержкой великого культурного центра Эллады. Это должно было придать панэллинской политике Пирра особый характер. В глазах всех греков он должен был являть собой не царька захудалого и малоизвестного Эпира, а продолжателя великого дела Александра Македонского, поддержанного всем цивилизованным миром эллинов.

Монеты как средство идеологической пропаганды Пирра

В связи с изучением истории Пирра мы встречаемся с таким средством идеологической пропаганды, как монеты. Монеты, использованные нами в качестве объекта исследования, были отчеканены Пирром во время его пребывания в Южной Италии и Сицилии в 70-е гг. III в. до н. э.

Так, на аверсе одного из типов дидрахм, согласно широко распространенному мнению, изображена голова Ахилла, на реверсе же показана его мать Фетида[736]. Как представляется, это подтверждает данные Проксена, Плутарха и Павсания: при помощи монетной чеканки Пирр пропагандировал в Италии идею продолжения войны ахейцев против троянцев. Однако данное предположение, хотя и очень заманчиво, но не столь незыблемо, чтобы принять его безоговорочно.

Действительно ли на представленной монете изображен Ахилл? На одной стороне рассматриваемой нами дидрахмы показана повернутая влево голова молодого человека в шлеме. На шлеме изображена птица, предположительно гриф, на краю монеты имеется буква A. Обратная сторона монеты несет изображение женщины в длинной одежде с покрывалом, которая сидит на гиппокампе — морское чудовище с телом коня и рыбьим хвостом). В правой руке женщина держит щит, на котором можно различить изображение лица. Сверху и снизу — над и под изображением — имеется легенда — , что не оставляет никаких сомнений относительно принадлежности монеты к эмиссиям Пирра.