Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 48)

– Ого, и я такое пропустил, но кто мог это сделать? – испуганно спросил я.

– Ну это, конечно, догадки, но все сошлись во мнении, что это был Хави. Возможно, так он хотел отомстить за то, что Рафа оставил его на улице.

Я вздохнул с облегчением. Хави стал моим прикрытием.

– А Сара? – поинтересовался я.

– Ах да, Сара. Сара больше не приходила ни в понедельник, ни потом. Мы больше о ней ничего не слышали.

– Бедная Сара… – сказал я с сожалением, стараясь этим как-то утешить себя, усыпить ноющую, как открытая рана, совесть.

– Да, но… она знала, на что шла, и все равно сделала это. Хотя, конечно, это было для всех неожиданностью, потому что почти все думали, что он с Мартой… ну, ты понимаешь.

– Да, – ответил я, вспоминая последние слова Сары, сказанные во время нашей встречи в кафе: «Я уже несколько недель встречаюсь с человеком, которого интересует только секс, не более того. Только на этот раз все по-другому. Только секс, но все равно мне страшно, потому что я боюсь ошибиться даже в этом…» Сара мне во всем призналась, а я тогда так ничего и не понял.

Мы продолжали говорить о компании всю ночь. Это была беседа двух коллег, обмен сплетнями и слухами, воспоминания, которые уже были историей. Мы обсуждали рождественские корпоративы, опоздания Хави, время, потерянное возле кофейного автомата, количество молоденьких женщин в бухгалтерии, подбор исключительно «квалифицированных» кадров, как в случае с Мартой, сумасшедшие, порой навязчивые идеи некоторых клиентов…

И в этой карусели чужих жизней я вдруг нашел ключик к одной из важных для меня тайн. Обсудив практически всех в компании, перемыв косточки Саре, Годо, Хави, Рикардо, очередь дошла… до нее.

– Ты разве не слышал? – Тони тут же ответил сам себе: – Ах да, конечно! Тебя ведь уже не было. В понедельник ее положили в больницу. Бедняжке действительно очень плохо. Между нами, я не думаю, что она протянет больше месяца.

– Что?!! – до меня только-только дошел смысл его последних слов.

– Ты не знал? Уже более пяти лет она борется с раком, но становится только хуже.

Я онемел. Еще одна вещь, открывшаяся мне в эти дни: иногда, даже достигнув самого дна, можно продолжить падение. Теперь я понимал, откуда взялись все эти рецепты, больничные листы, ее частые отсутствия на работе… все, что я осуждал, руководствуясь собственным невежеством и злобой.

– Она из семьи одного крупного начальника из мадридского филиала, ты не знал? – спросил он меня.

– Нет, я правда не знал, – соврал я.

– Ну да, какая-то его дальняя тетка. Она переехала из Мадрида несколько лет назад. На самом деле, можно сказать, что компания существует благодаря ей: она была единственным человеком, кто поверил в эту идею. Именно Эстрелла вложила деньги, необходимые для создания нашей фирмы. Кто бы мог подумать, а? Она всегда была для него как мать, поэтому он платил ей высокую зарплату и поэтому, когда у нее обнаружили болезнь, взял на себя заботу обо всем: о врачах, о расходах, чтобы она не беспокоилась о будущем… если вдруг оно будет коротким. Для нее приход в офис был глотком жизни. Каждая сплетня, каждая чашка кофе, каждый разговор заставляли забыть о том, что болезнь ее убивает. Ты никогда не замечал, что она постоянно меняет прически?

– Да, но я думал, что она любит ходить по парикмахерским.

– Да какие там парикмахерские, – и Тони грустно улыбнулся. – Она была бы рада, но у бедняжки совсем не осталось волос, поэтому она ходила в париках. Ты же понимаешь, что иногда внешность – это единственное, что реально позволяет замаскировать боль, которая гложет изнутри.

Я молчал, потому что не мог описать то чувство, которое тогда бушевало во мне.

Молчание длилось долго, и Тони отнесся к этому с уважением, решив не прерывать его.

Мы сидели и слушали дождь, который то пропадал за нашими разговорами, то снова присоединялся к ним.

Монтсе прижалась к Тони, положив голову ему на плечо.

– Ты помнишь то озеро, куда мы ходили с твоими родителями, самое большое? – прервал я наконец молчание.

– Конечно, Сант-Мауриси! – и глаза его загорелись.

– Точно. Никогда не мог запомнить его название. Оно ведь где-то недалеко, правда?

– Часа за два можно дойти. Сейчас покажу.

Не дожидаясь моего следующего вопроса, встал с дивана и поцеловал Монтсе в лоб – и исчез, умчавшись вверх по лестнице.

На несколько минут мы остались вдвоем. Монтсе и я. Неловкие ситуации, когда вы не знаете, о чем поговорить, почему-то всегда превращаются в вечность. Мы едва решались посмотреть друг на друга.

На лестнице снова послышались торопливые радостные шаги. Тони вернулся с картой в руках. Он разложил ее на столе, разделявшем два дивана, и в тени наших силуэтов пальцем прочертил маршрут.

– Завтра я отправлюсь туда, – решительно заявил я.

– Но… как же Реби…

– Я не хочу сейчас об этом говорить, – ответил я, и он меня понял.

– Хорошо, только возьми карту, она тебе пригодится. И помни, что завтра будет настоящее паломничество: все-таки первое мая…

– Спасибо.

В ту ночь примирения, запоздалых признаний, взглядов, улыбок и воспоминаний мы наслаждались нашим прошлым.

Почти ничего не говоря о будущем.

Это была бессонная ночь, полная сомнений и сожалений, страхов и неуверенности. Долгая ночь, которая, как бы я ни смотрел на часы, никак не хотела проходить. Я вставал, снова ложился, опять вставал, чтобы убедиться, что дождя уже не слышно. Ложился на живот, на спину, закрывал глаза, тысячу раз менял положение, ходил туда-сюда по комнате, снова ложился… боль по-прежнему была там.

Наконец ночь ушла прочь, не обращая на меня никакого внимания.

Солнце встало рано, я встретил его, так и не сомкнув глаз.

Окно превратилось в картину, полную жизни, переливающуюся яркими цветами, медленно сменяющимися от ночного серого до алмазно-белого оттенка, прорисовывая каждый камушек на полоске мокрой земли.

Глядя на это полотно жизни, я ждал, когда они проснутся.

Утро встретило нас прохладой на кухне, где мы почти не обмолвились ни словом. Возможно, мы уже все сказали друг другу. А может, осталось еще так много недосказанного, что мы не знали, с чего начать.

После завтрака настал момент уходить, следовать дальше, продолжая свой путь, но теперь без Реби.

Я оделся в уже сухую одежду. Сунул в рюкзак, который Монтсе подобрала из грязи накануне, пакет с едой и бутылку воды.

Мы едва знали друг друга, но она, сама того не зная, стала моим другом. Она поцеловала меня в обе щеки на пороге, пожелала удачи и исчезла, чтобы снова позволить двум маленьким мальчишкам попрощаться друг с другом.

Мы стояли, не говоря ни слова.

Дождь уже не шел.

Мы обнялись.

Мы обнялись, как тогда, много лет назад, когда он уехал домой с перевязанной головой, а я остался в деревне с ноющим чувством вины.

Но в то утро все было по-другому. В этих объятиях была дружба, которую я уже давно считал потерянной.

Я ушел, не оборачиваясь: не хотел, чтобы он снова увидел, как я плачу, и не хотел видеть, как плачет он.

Я следовал по указанному им маршруту в сторону озера.

Всю дорогу я не мог забыть его последние слова, которые он произнес прямо перед моим уходом:

– Выше озера, в нескольких километрах, есть прекрасный домик для отдыха. Советую провести там ночь, оттуда открывается потрясающий вид. Просто прошу тебя еще раз подумать обо всем, о них, о ней. Ой, чуть не забыл! Недалеко от этого горного домика есть небольшая эспланада, откуда видно сотни, тысячи падающих звезд. Уверяю тебя, на это стоит посмотреть.

Я оставил позади часть пройденного пути. Я оставил позади намного больше, чем принес с собой. Всю дорогу я смотрел вперед, не в силах прекратить с грустью вспоминать о прошлом.

Снова забор из красных столбиков. На этот раз я повернул налево. Тропа превратилась в дорогу, ведущую прямиком к озеру, по которому я так скучал. Это был легкий путь с уклоном вниз, устремленный прямо в детство.

Почти через два часа я прибыл на большую равнину, заставленную автомобилями, – я почти забыл, откуда все семьи начинали свой маршрут к озеру Сант-Мауриси. Оказавшись в самой гуще этого муравейника, на самом деле я был совсем один.

Отстояв небольшую очередь, подошел к информационному плакату, чтобы посмотреть на большую карту.

Пошел дальше.

Я шел по маршруту, проложенному специально для приезжающих на выходные туристов: деревянные дорожки, деревья с указателями, перила на каждом шагу, чтобы избежать несчастья, знаки, указывающие места для наиболее живописных фотографий – даже это было продумано.

Мне казалось, дорога намного короче, но потребовался час, чтобы насладиться давними воспоминаниями.

Я пришел, и мы трое – я, озеро и мое детство – снова поприветствовали друг друга. Оно осталось таким же захватывающим, горделивым среди всех этих гор, я же остался таким же наивным, таким же потерянным среди всех своих мыслей и воспоминаний, среди всей этой боли, погруженным в детство, до сих пор скрывающееся где-то в теле.

Я сел у кромки озера, не касаясь его, лишь прислушиваясь к его дыханию. Я наслаждался, наблюдая за тем, как уплывают вдаль облака, как солнце лениво потягивается в полуденной дреме, как приходят и уходят люди, обнимаясь, фотографируясь, чтобы, возможно, в будущем вспомнить прошлое, а может, предать его забвению.

Я пробыл там несколько часов, вспоминая свое прошлое.