Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 47)

Не в состоянии понять его извинения, я решил забыть все свои предрассудки, подозрения и большую часть воспоминаний, начав с чистого листа. Я решил промолчать, чем сказать что-то, что заглушило бы его голос.

– По правде сказать, я не мог заснуть всю ночь, все думал… – и остановился в попытке унять слезы, которые по звуку его голоса вот-вот собирались прорваться наружу. – Я думал о многих вещах, но в основном о твоем вопросе. – Он протер глаза и снова вздохнул. – Вчера я ничего не понял, решив, что ты бредишь. Но ночью я разбудил Монтсе и рассказал ей про наш маленький разговор. Она увидела его совершенно с другого ракурса. И тогда я все понял. Нет, Реби здесь нет. Реби здесь никогда не было, – он снова сделал паузу. – Я думал, мы думали… мы думали, что вы с Сарой… Мне правда очень жаль…

С Сарой? Я вздрогнул всем телом, вспомнив про скрытую камеру, черный диван, тело хозяина кабинета, тело хозяина дома, еще одно тело, которое было здесь только в гостях.

– Ты же знаешь.

Но нет, я не знал, поэтому продолжал молчать.

– Вы всегда были вместе, столько раз задерживались на работе вечерами… и мы подумали… в общем-то, это Рафа подумал и заставил меня поверить в это… заставил нас поверить в это… и вот я подумал… и в результате Реби начала думать, – стал он заикаться. – Не знаю, как тебе сказать. Мне жаль, правда, очень жаль. Вы всегда везде были вместе и потом… Рафа начал намекать, что вы двое… – он снова запнулся, и я понял по голосу, что новая волна слез подступала к его глазам. – Несколько дней назад Реби позвонила мне. Она была встревожена, сказала, что не знает, с кем поговорить о своем подозрении, что у тебя появилась другая… Она сказала, что ты последнее время стал очень поздно приходить с работы, что практически не разговариваешь с ней, что прячешь вещи от нее в кладовке… и она подумала… а когда сказала мне, я как-то тоже подумал… – он остановился, чтобы набрать побольше воздуха. – Поэтому я начал следить за тобой ради нее. Ну а что я должен был сделать? – спросил он, глядя на меня стеклянными глазами. – Я должен был помочь ей… Я следил за тобой несколько дней и видел вас вместе в тот день… – Он замолчал, отводя глаза в сторону. – Видел вас в тот день в кафе, когда вы целовались.

Снова тишина.

Я мог бы что-то сказать и объяснить ему, мог бы рассказать всю правду, но не видел в этом уже никакой необходимости.

Он подождал несколько минут ответа, но так и не получил его. А затем продолжил:

– На следующий день я встретился с ней и все рассказал… Рассказал, что видел вас вместе в кафе, видел, как вы сидели в укромном уголке, как обнимались, и что на несколько секунд ваши губы соприкоснулись.

Он замолчал, и снова воцарилась тишина.

Я молчал.

– Ну что нам оставалось думать? На следующий день Реби решила уйти из дома: я заехал за ней в торговый центр, проводил ее до дома родителей, где она забрала Карлито, нашел место, где бы они смогли оба переночевать и остаться на какое-то время, если понадобится… я сделал все, что мог для нее.

Тишина. Тони ждал ответа. Я молчал.

Он продолжил:

– Но потом мы поняли, что ошиблись, поняли, что… Произошло кое-что, что все изменило. Бедная Сара…

Впервые за время своего побега я вдруг понял смысл письма Реби: ту жестокость, горесть, боль, которые сочились из каждой строки. Но почему мы не поговорили об этом? Может, потому что мы вообще больше ни о чем не говорили.

– Реби попросила меня об этом… Поначалу я не хотел верить, я пытался все сгладить, но она настаивала, и я видел, насколько она была грустной и одинокой… как ты этого не заметил? – он вздохнул. – Мне правда очень жаль…

И я знал, что он искренне раскаивается.

Эти слова, подобно волне, мягко размывающей замок из песка, смыли остатки ненависти, все еще тлевшей в душе.

В ту ночь я не был храбрым – никогда им не был – с Тони. Вот почему я не нашел в себе сил – и даже не искал – рассказать ему о Саре, признаться в том, что нам обоим прекрасно знаком автор этого видео. Слишком личная тайна, слишком постыдная.

Дождь хлынул с новой силой.

Мы смотрели, как вместе с ним медленно утекает время.

– Что будешь делать теперь? – спросил он меня.

– Не знаю, – осмелился я заговорить впервые за целое утро. – Думаю, что продолжу путь дальше, на север, попробую забыть ту жизнь, которая уже давно перестала быть моей.

– А Реби? – спросил он удивленно.

– Слишком многое оборвалось между нами. Карлито всегда будет связывать нас, но мы уже никогда не будем такими, как раньше, когда нас связывало совсем другое – любовь.

– Не говори глупостей, ничего еще не оборвалось. Все это было ошибкой, простым недоразумением.

– Нет, Тони, нет. Недоразумение не длится недели, месяцы, годы… Недоразумение не имеет ничего общего с пренебрежением, взаимным пренебрежением, ленью подарить или принять поцелуй, руганью на пороге дома, что даже дверь не решаешься открыть, игрой в молчанку. Недоразумение – это не холод простыней, это не мимолетный поцелуй в щеку, не призрачное «до завтра». Последние несколько месяцев были худшими. Наступил момент, когда нас стала объединять просто привычка. Иногда мне кажется, что даже и ее не было.

Я замолчал, и все снова погрузилось в тишину.

Потом продолжил:

– Нет, так будет лучше для нас обоих, для Карлито. Я не хочу, чтобы он рос в атмосфере равнодушия двух взрослых людей среди накопленных ими обид. Я не хочу, чтобы он рос рядом с людьми, которые когда-то так любили друг друга, а потом с такой же неистовой силой позабыли об этом. Я не хочу, чтобы он рос, полагая, что это и есть любовь. Всплывет еще немало вещей, которые мы бросим друг другу в лицо. Может, не в первый и даже не во второй день после примирения. Но, в конце концов, вопросы и упреки будут неизбежно. Я не хочу снова пройти через это. Сейчас я постепенно свыкаюсь с мыслью, что она уже не будет со мной рядом. Я любил ее, мы так любили друг друга…

Мы любили друг друга настолько, что я думал: покончу с собой, если когда-нибудь ее потеряю. Но в итоге я потерял ее, мы потеряли нашу любовь и надежду на то, чтобы вернуться домой и жить вместе, просыпаться каждое утро и благодарить жизнь за подаренное сокровище.

Мне просто нужно еще несколько дней, чтобы забыться, только и всего.

Дождь не прекращался целый день.

Мы сидели вдвоем в гостиной и говорили обо всех тех вещах, о которых перестали говорить уже много лет назад. Мы болтали о далеком прошлом и совсем недавнем настоящем, но особенно о тех годах, когда мы были как единое целое, когда мы были друзьями. Еще больше мы говорили о том объятии, что разрушило все между нами, между ними.

Мы вспоминали о соревнованиях во дворе, велосипедных прогулках в окрестностях деревни, ярмарочных днях, ночах, когда спали на соседних кроватях, спали беспробудно, о перекусах во дворе, кострах из мусора и листьев, о первых свиданиях с девушками и первых походах в кино…

Мы вспоминали ту хижину, объединявшую нас две недели, а потом навсегда разделившую всего за три дня.

Я рассказал ему о том, как страдал, пока он был в больнице, о том, как ждал его возле окна, и как обрадовался, когда увидел, что они вернулись… Но я так и не смог объяснить ему, что чувствовал в тот момент, когда оборвалось наше последнее объятие.

Он рассказал мне о том, что пережил в больнице, и поделился последними воспоминаниями. Так я узнал, как упала хижина, как они мчались на скорой помощи, как потом он сдавал кучу анализов, и все это время думал о том, как бы быстрее вернуться домой, чтобы провести это лето со мной, чтобы увидеть меня и снова испытать теплоту наших объятий…

Дождь не прекращался. После нескольких минут молчания, в течение которых каждый из нас вспоминал что-то свое из такого далекого детского прошлого, мы продолжили говорить уже о других вещах.

Монтсе спускалась вниз несколько раз, но не вмешивалась ни в один из наших разговоров. Поначалу я был благодарен ей за то, что она позволила двум друзьям, когда-то почти братьям, снова напомнить об этом друг другу. Но, в конце концов, именно я предложил ей остаться с нами у огня.

Они рассказали мне свою маленькую историю о том, как они встретились на перекрестке взглядов, о своем недавнем прошлом и настоящем, о своих надеждах… не осмеливаясь пока даже думать о будущем.

Мы сидели все трое перед огнем – я на одном диване, они, свернувшись калачиком, на другом. И Тони рассказал мне о событиях последних дней в компании. О событиях, про которые, как ему казалось, я ничего не знал.

– В прошлую пятницу я получил какое-то странное письмо по электронной почте с анонимного адреса. По правде говоря, я не придал ему особого значения и тут же удалил, подумав, что это вирусная рассылка или спам. Я приехал домой, и после ужина, уже ближе к двенадцати… – он посмотрел на Монтсе, которая утвердительно покачала головой, – мне позвонил один старый знакомый из мадридского филиала. В четырех словах он обрисовал суть катастрофы. Я сначала решил, что это какой-то розыгрыш, но когда включил компьютер… – Тони замолчал в ожидании каких-либо вопросов.

– Что случилось? – спросил я, изображая любопытство на лице.

– Сара и Рафа занимались сексом прямо у него в кабинете.

– Сара? И Рафа?

– Представь только! Кто-то установил камеру, и больше часа они провели в кабинете наедине абсолютно голые. Можешь представить, что обсуждал весь офис в понедельник за утренним кофе. Большинство из нас видело это вживую, а остальные узнали уже потом. Время шло, а Рафа не появлялся. Если честно, мы думали, что больше не увидим его. Потом через десятые руки я узнал, что его выгнали из дома, что у него отобрали машину, заблокировали все карты… зато жена оставила ему немало синяков и царапин на лице. В общем, кошмар.