Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 32)

– Ты скажешь мне, наконец, что случилось? – с любопытством спросил я.

– Ничего страшного, – ответила она мягко и смущенно. И по этой фразе я понял, что наш разговор должен был быть важным.

Мы снова замолчали, слушая тишину. Было так трудно разгадать ее секрет.

Сара взяла чашку в руки, поднесла ее ко рту и, опустив глаза, заплакала. Это были едва слышные, приглушенные рыдания, которым чувство стыда не позволяло вырваться наружу в полную силу в общественном месте.

Я положил свою руку на стол прямо перед ней. Она положила сверху свою ладонь, погладила мои пальцы, обхватила мое запястье. Мы посмотрели друг на друга, и в этот момент я вдруг почувствовал то, что не должен был чувствовать.

Мы молча сидели, держась за руки. Смотрели друг на друга, как два школьника, как два влюбленных человека, коими в глубине души не являлись. Наши головы приближались друг к другу. Это было непроизвольное движение. Наши лица отделяли какие-то десять сантиметров, между нашими губами было всего несколько секунд.

Мы глубоко дышали. И не могли даже моргнуть.

Звук кофемашины заставил нас проснуться. Мы понимали, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Я отпустил ее руку, и мы как будто тотчас отпустили друг друга.

Мы выпили немного кофе, и я снова начал ее расспрашивать.

– Что с тобой, Сара? Что-то случилось с Дани? – спросил я, пытаясь найти выход из неловкой ситуации.

Она никак не решалась.

Теперь я знаю, что эти слова были слишком личными. Они шли не от головы, и даже не от сердца, они вырвались из самых глубин ее души. И каждая фраза, пробившаяся наружу, была обескровлена, испещрена язвами чувства вины. Но она не сказала этого, или, возможно, сказала, сама того не поняв.

Это было признание. У Сары не было никого. У нее не было семьи, к которой можно было бы обратиться: все жили слишком далеко. У нее почти не было друзей, поскольку сын занимал все ее время. Саре нужно было жить, ей нужны были ощущения, которые необходимы всем, ей нужно было то же, что и всем, о чем не говорят. И в этот момент я оказался самым близким для нее человеком, тем, кто уже давно знал историю ее жизни.

– Бывают моменты, в которых… когда… мне так одиноко, – попыталась объяснить она, – так одиноко, что внутри меня все разбивается на мелкие осколки. Мне всего тридцать два года, а я ощущаю себя одинокой, и каждый день, когда я возвращаюсь домой, его стены сводят меня с ума. Одиночество, ты знаешь, что такое полное одиночество? – спросила Сара, снова начав всхлипывать.

Я молчал.

– Бывают дни, и их больше всего, когда я просто выхожу из четырех стен моего дома, чтобы запереть себя в четырех стенах офиса, а затем снова возвращаюсь в четыре стены дома. И знаешь, кто меня там ждет? Никто. Только одиночество. Быть одной, потому что нравится быть одной, не имеет ничего общего с тем, чтобы быть одинокой. Одиночества не желает себе никто. Уже много лет у меня никого нет… никого. Конечно, у меня были короткие отношения из числа тех, что удовлетворяют основные потребности, которые длились несколько дней, а то и часов. Пустые отношения, где все заканчивается, как только они узнают о существовании Дани, где все даже не начинается. Пять лет я только и слышу фразы: «Я тебе перезвоню», «Увидимся», «Ну у меня есть твой телефон». Но никто не перезванивает, и я ни с кем не вижусь, потому что знаю, что не давала никому свой номер. Отношения, которые длятся ровно до тех пор, пока они не находят то, что ищут. Но я ищу что-то большее. Я ищу возможность поговорить, знать, что завтра, на следующий день и даже через день кто-то будет ждать меня дома. Кто-то, кому будет интересно, что произошло со мной за день, с кем я смогу разговаривать, как сейчас с тобой. Я не ищу кого-то конкретного: ни идеального, ни красивого, ни высокого, ни темноволосого, ни блондина. Я просто ищу того, кто не испугается, когда узнает, что у меня есть ребенок, который нуждается во мне не меньше, чем я сама нуждаюсь в этом ком-то.

Сара продолжала говорить, и на мгновение мне показалось, что она даже забыла о моем присутствии. Находясь будто в трансе, она сказала то, что не должна была говорить, по крайней мере, мне.

– Я уже несколько недель встречаюсь с человеком, которого интересует только секс, не более того. Только на этот раз все по-другому. Только секс, но все равно мне страшно, потому что я боюсь ошибиться даже в этом. Секс – это, конечно, прекрасно, но как же я? Я знаю, что мне не следует продолжать подобные отношения, но это так… это так сложно объяснить, и еще сложнее понять…

«Все по-другому» – это были ключевые слова, которые я не смог разглядеть, не смог вовремя разгадать. Этот нюанс помог бы мне в тот день избежать катастрофы. По-другому. Да, но в чем именно по-другому? Что было по-другому именно для нее? Это было так призрачно, так невнятно, что я не смог вовремя понять, и теперь мне безумно стыдно.

– Только секс, – продолжала она, – только для того, чтобы удовлетворить естественные потребности. Я знаю, что это неправильно. Но какая разница? Какая разница, когда тебя некому наказать за это? Какая вообще теперь разница?

Сара умолкла и посмотрела на меня так, будто очнулась после долгого сна.

Она посмотрела на меня с удивлением, как-то странно, но, прежде всего, если что-то и было в этом взгляде, так это чувство глубокого сожаления. Она слишком много сказала, она слишком сильно открыла свою душу. Она говорила со мной так, как могла бы говорить только со своим дневником. На последних словах она забыла, что я был рядом. Она позволила вырваться наружу словам, которые должны были навсегда остаться где-то глубоко внутри.

И перед этим взглядом я чувствовал себя опустошенным, потерянным. Я не смог разглядеть всех скрытых смыслов в том, что она рассказывала мне, сама того не желая. Все, что хотела сказать, так и не сказав. Второй раз в моей жизни, в ее жизни, я не знал, как ей помочь.

Этот разговор не объединил, а разлучил нас. В тот день оборвалась наша дружба, оборвалась та связь, которая установилась однажды ночью, когда она мне поведала о потере своих двух Мигелей.

Никто не способен, настолько обнажив свою душу, продолжать идти вперед, будто ничего не было. С того дня началось наше отчуждение. Мы избегали друг друга, мы расставались, оставаясь друзьями, но теперь все было по-другому.

Она – своим признанием, я – своим нежеланием ее вовремя остановить, мы только что разорвали нашу дружбу, деликатно, мягко, без гнева и упреков.

– Мне нужно идти, – сказала она тихо.

– Тебя кто-то ждет? – спросил я ее.

– Это важно? – она мне не сказала ни да, ни нет.

Вопрос остался без ответа, повиснув в воздухе условностей.

Теперь я думаю, что в ту ночь мы оба могли бы потерять гораздо больше, мы могли бы изменить наши отношения. Мы могли бы оба оказаться в ее комнате. Сара искала любовь, а я… я не знал, что искал.

– Нет-нет, – смущенно ответил я.

Мы замолчали, посмотрели друг на друга и во второй раз придвинулись ближе друг к другу. Мы взялись за руки, она приблизила свои губы к моим и, будто шепотом, поцеловала меня.

Это длилось мгновение, страстно.

– Нет, Сара, нет… – сказал я, отпрянув от нее.

– Прости.

Мы молча допили кофе.

Мы не могли смотреть друг другу в глаза.

Мы вышли на улицу в полной тишине и попрощались практически навсегда.

– Пожалуйста, не осуждай меня, не думай об этом. Забудь обо всем, что случилось.

– Сара… – Но она побежала прочь, и я понял, что в тот день я также потерял и ее. Навсегда.

«Забудь обо всем, что случилось». Но это было невозможно, я никогда не смогу забыть разговор, который изменил наши отношения раз и навсегда.

Среда, 24 апреля 2002

Уволили Хави.

Не было выговоров, диалогов, монологов.

Хави пришел на двадцать минут позже. И это был подходящий повод, но не для него, а для меня – наглядный урок.

В этом увольнении была угроза, косвенная, скрытая, но все же угроза в мой адрес.

Все было тихо, без скандалов, но жестоко.

Он позволил ему опоздать и сыграть с ним в эту рисковую игру. Он позволил ему даже выйти на ланч в тот день, позволил ему расслабиться, чтобы потом, через два часа, с наслаждением убить одним ударом.

Мы только-только вернулись с ланча, как вдруг зазвонил телефон Хави. Зазвонил так, как обычно звонят, когда несут дурную весть.

Хави снял трубку, и через пару секунд лицо его застыло.

Повесил трубку, проглотил слюну и облокотился на стол. Скрестил руки и опустил на них голову. А затем внутри него все оборвалось.

«Вы уволены. Пожалуйста, соберите личные вещи».

Ничего больше, коротко и ясно. С этого момента Хави больше не работал в нашей компании.

Он встал, поднял вверх голову и со словами «Позже поговорим» покинул свое рабочее место, свою компанию, свой источник средств к существованию.

Хави больше никогда не возвращался, не было ни единой весточки о его жизни. Он не звонил, мы тоже. Он не звонил, и, возможно, не делал этого из чувства стыда, возможно, потому что не знал, что сказать, как справиться с ситуацией. Возможно, он не звонил, потому что надеялся, что мы сделаем первый шаг. Мы не звонили ему, возможно, из-за того, что не хотели его беспокоить, не хотели, чтобы он чувствовал себя некомфортно, не знали, что ему сказать. Может быть, мы не звонили, потому что надеялись, что он сделает первый шаг.