Эльмира Фараджуллаева – Портниха (страница 5)

Уже много лет спустя министр культуры, будучи в гостях у Даги, увидел гравюру, оторопел и попросил выставить её в национальном музее, дабы народ смог любоваться бесценным произведением искусства XV века и просвещаться. Дага не возражал. Откуда ему было знать о намерениях чиновника? А намерения последнего были таковы: организовать при помощи заинтересованных лиц похищение музейных ценностей и вывезти в США, где планировалось гравюру продать на аукционе в Sotheby’s. Однако Даге стали известны намерения преступника – недаром же он был связистом в военные годы, – и он поступил следующим образом: он связался с главой мэрии Воцнерха, представился и рассказал о трофее, хранившемся у него долгие годы, и о своём желании вернуть гравюру на родину в музей.

Радости немцев не было предела. В этот же день Даге позвонил посол Германии, тысячу раз извинялся, благодарил за редкое великодушие и пригласил встретиться, чтоб обсудить условия передачи гравюры на родину. В посольстве Дагу принимали с особым почётом. Дело в том, что в это же время был принят закон «О культурных ценностях, перемещённых в страну в результате Второй мировой войны и находящихся на территории этой страны». Согласно этому закону, перемещённые после Второй мировой войны культурные ценности, оставшиеся в стране, являлись необратимыми. Поэтому жест доброй воли Даги был воспринят немцами с радостью и мог бы послужить примером для других.

В беседе с послом было принято решение об организации турне для Даги по местам боевой славы, и, главное – освещаемое прессой всего мира торжественное возвращение гравюры на своё место в музей «Унстайн» в Гюренберге. Но в ночь того же дня гравюра вместе с другими музейными ценностями была похищена… К её поискам подключился Интерпол, правоохранительные службы США, Турции и Германии. Даже сам Мартин Скорсезе не смог бы придумать лучшей интриги для напряженной международной драмы, чем это дело, в котором были все компоненты отличного детектива… Не буду углубляться в подробности кругосветного путешествия гравюры и того, как она оказалась в Америке, скажу только, что летом, в один из тёплых июльских дней, в Нью-Йорке был сыгран финал этой тёмной истории, и затем она вернулась к Даге.

Никогда в жизни я не видела Любу такой воодушевлённой. В её ликовании было что-то дьявольское, мерзкое и устрашающее.

– Прошу тебя, не уходи, мне нужен свидетель, как бы эта дрянь Яна ни выкинула чего.

Она успокоилась, подошла к столу и села в кресло.

– Сейчас ты увидишь министра, Авраама, помнишь, про которого я тебе рассказывала? Я узнаю его по голосу с лестницы.

В комнату вошёл высокий мужчина с проседью и красивыми чертами лица. Оглядев мрачную комнату Любы, он бросил тревожный взгляд на Яну. Он и правда был очень симпатичный – настолько, что, несмотря на все его грехи, мне стало его жаль. Муки совести и плохо скрытая боль отражались на его гордом лице. Под руку мёртвой хваткой его держала Яна.

«Ну и Люба, – подумала я, – ведь совсем недавно она ясно увидела судьбу этих двух людей. Вероятно, этот монстр с лицом ангела, пользуясь его слабостью, манипулирует им как игрушкой».

– Вот дела! – сказала Сабина. – Видимо, Яна умело пользовалась его добротой, умела разжалобить до слёз, играла на великодушии, злоупотребляла его нежным отношением и очень дорого себя продавала.

– Да, абсолютно так, – подтвердила Тома. – Но время уже позднее. Я засиделась. Может, продолжим в следующий раз?

– Время детское, – улыбнулась Сара. – Ты что же хочешь, чтоб мы до утра не спали?

– Вот именно, тетя Тома, я уж точно не засну, – сказал Давид, многозначительно взглянув на мать.

Тома задумалась, будто загрустила, потом, теребя фантик от конфеты, продолжила свою повесть.

– Авраам предложил Любе в залог гравюру Мюрера «Баня». Люба ликовала. Её лицо, всегда угрюмое и бледное, сухое и жестокое, вдруг озарилось внутренним светом абсолютного удовлетворения. Она назвала сумму.

– Люба, вы что? Вы знаете, сколько предлагали за неё в Sotheby’s? – залилась смехом Яна.

– Я знаю, милочка, что картина краденая, была вывезена контрабандой из страны, но усилиями Интерпола её вернули истинному владельцу. А как же Лора, Авраам? – обратилась Люба к министру. – Она в курсе того, что вы отдаёте под залог её фамильную ценность?

– Мы заключим с вами сделку, Люба, по которой я оставлю за собой право выкупить гравюру, а вы дадите мне сумму, указанную вот тут, – отчеканил Авраам.

Он оторвал клочок газеты, лежащей на столе, вытащил ручку и размашисто что-то написал, передав клочок Любе.

– Можно?

– Можно, – вмешалась я, выходя из оконной ниши. – У нас, у юристов, это называется «условная купля-продажа с правом выкупа» и заключается в передаче имущества на определенный сторонами срок, по истечении которого имущество может быть возвращено владельцу при внесении указанной в договоре суммы.

Авраам будто выдохнул. Но Яна – она занервничала, боясь, что Люба передумает. Я никогда не забуду эту сцену. Лицо Любы разрумянилось, в глазах, обычно тусклых, загорелись две дьявольские свечи. Она рассматривала гравюру и сзади, и наоборот, взяв лупу, что-то изучала, будто разбиралась в артефактах. Может, и разбиралась, я бы не удивилась и этому. В эту минуту она опять была цыганочкой-ребенком, но пожилым ребенком, у которого вот-вот должна была исполниться детская мечта.

– Sotheby’s, говорите, – хихикнула Люба, – да кто ж в наше время даст такие деньги за гравюру.

Авраам будто сник и замер, погрузившись в раздумье. И я почему-то слегка начала радоваться за него – мне почудилось, что он вдруг понял, в какую глубокую пропасть скатился. Значит, зародыши совести ещё не совсем превратились в пепел в его душе; значит, достаточно какого-нибудь толчка, усилия, достаточно лишь подтолкнуть его, чтоб спасти. И я решилась, решилась попытаться:

– Это в самом деле фамильная ценность вашей супруги?

– Да, – ответил Авраам, надменно взглянув на меня.

– Тома, пиши акт купли-продажи, – сказала Люба и, встав из-за стола, указала мне рукой на свое кресло.

– Я отказываюсь составлять акт! – вскрикнула я.

– Почему это? – спросила Люба.

– Как? Вы что, не понимаете? – возмутилась я и, отведя Любу к окну, тихо прошептала: – Это же приданое Лоры, то есть совместное имущество. Акт будет признан незаконным, а вы не сможете сказать, что были не в курсе, раз есть акт. Вам придётся отдать гравюру.

Люба кивнула, дав мне понять, что всё поняла, и повернулась к Аврааму и Яне:

– Тома права, условия меняются. Половина той суммы, что вы указали, и гравюра остаётся у меня.

– Но… – прошипела Яна.

– Никаких «но», – перебила её Люба. – Я не хочу рисковать.

– Поговорите с супругой, – тихонечко сказала я Аврааму.

Люба, угадав мои слова, бросила на меня сверлящий взгляд. Авраам явно колебался. Яна, позеленев от злости, тараторила ему что-то в ухо. Но мне удалось расслышать: «Ты меня достал. Будь счастлив. Я сваливаю».

– Хорошо! – воскликнул Авраам, повернувшись к Любе. – Я согласен.

– Ну и отлично! Очень уж вы нерешительный, Авраам. Часть суммы я заплачу вам расписками, которые не так давно, ещё до нашего недопонимания с Яной, она мне передала. Не так ли, Яна? – сказала цыганка, ехидно улыбаясь. – Она отдала мне их за очередной долг. Ты ж везде говоришь, Яна: «Мои долги всегда будут оплачены». Тебе удалось.

Авраам, кивнув и буркнув что-то под нос, выбежал. Яне пришлось последовать за ним, но напоследок она бросила:

– Если хоть одна душа узнает об этом, прольётся чья-то кровь.

– Чтобы пролить свою кровь, надо её иметь, – ответила Люба, – а у тебя вместо крови – мерзость.

Когда мы услышали звук отъезжающих машин, Люба вдруг подпрыгнула и, повторяя цыганские движения, заголосила: «Эх раз, ещё раз, ещё много-много раз!..».

Я остолбенела, онемела. Передо мной была абсолютно другая женщина – сияющая как солнце, искрящаяся радостью и светом.

– Ой, Томусик! Я и забыла совсем, что ты тут. Сегодня у тебя пообедаем, а то ведь знаешь – я не хожу во все эти рестораны с их нереальными ценами.

Я продолжала стоять как вкопанная, и Люба, заметив наконец выражение моего лица, сразу вернулась в состояние айсберга.

– Я вижу, ты не понимаешь, – сказала она, усаживаясь на стул перед столом. – Позавтракаем? Тут на двоих хватит.

– Нет, спасибо, – ответила я. – Не хочется.

В эту минуту кто-то нервно позвонил. Люба пошла открывать дверь. Вошла женщина лет эдак под сорок. Она была одета по последней моде и очень стильно смотрелась в накинутом на плечи кашемировом пальто, очках Gianni Versace, зауженных брючках и в кружевной блузке. Довольно стройная, в туфлях на высоком каблуке, с очаровательными ямочками на щеках – одним словом, породистая и элегантная. Это была жена Авраама, Лора. Вы, Сара, вероятно, с ней встречались: у нее была, как бы это сказать, величавая осанка жён, дочерей, родственников людей, стоявших у власти – простите, людей вашего круга.

– Люба, – сказала Лора, – Авраам сейчас был у тебя!

– Да! – ответила Люба, сохраняя завидное спокойствие.

– В тот день, когда ты принесла мне голубое платье с вышивкой и стразами, – сказала Лора с усмешкой, – ты же оказалась у него в кабинете не кофе выпить? Ты приходила за деньгами, которые он в глаза не видел, и Авраам отдал тебе свои часы!