Эльмир Хамидуллин – Сигарета за сигаретой (страница 3)

Мои сожаления – не массивные булыжники, которые можно сбросить со склона. Они легче. Невесомее. Они – пепел. Тот самый, серый, мелкодисперсный, что остаётся от сгоревшей сигареты, от сгоревшего дня, от сгоревшей возможности. Он не давит. Он покрывает всё. Тончайшим, но нестираемым слоем. Он оседает на поверхности стола, на страницах книг, на подоконнике. Он проникает в лёгкие не с затяжкой, а с простым вдохом – и ты вдыхаешь прах всех своих «несостоявшихся» жизней. Он впитывается в кожу, въедается в поры, придавая телу тот самый характерный, несмываемый оттенок усталости и прожитости. От него не отмыться. От него не отряхнуться. Можно лишь, со временем, выработать иммунитет к его вкусу. Привыкнуть к его вечному, тихому присутствию на всём, к этому налёту невозможности. Пепел – это и есть вещество, из которого сложена эта реальность. Реальность после вопроса «а что, если?». Реальность, где ответ уже не имеет значения.

Глава 5. Хроники падения

Давай выберем один экспонат. Не самый выдающийся, не юбилейный. Самый рядовой. Обычный день, каких уже было тысяча, и каждая последующая – лишь бледная копия предыдущей. Ты просыпаешься. Нет, это не пробуждение. Это возвращение к поверхности из липкой, тяжёлой трясины беспамятства. Первое и самое ясное ощущение – тупая, ноющая, налитая свинцом боль за глазами. Она пульсирует в такт замедленному сердцебиению. Вчера было… что именно было вчера? Не события, а обрывки сенсорного мусора: вспышка цветных огней, давящая на виски какофония басов, мелькающие рты, произносящие бессвязные слова. Горьковато-кислый привкус на языке, как после приёма плохого лекарства. Ты не помнишь, как добрался домой. Промелькнувшие уличные фонари за окном такси? Собственные ключи, долго не находившие замочную скважину? Пустота.

Ты поднимаешься и идешь к зеркалу. Это не рефлекс. Это обязательный ритуал наказания. И там, в холодной стеклянной плоскости, отражается не ты. Отражается незнакомец. Лицо опухшее, одутловатое, неестественно бледное, с землистым подтоном. А под глазами – не просто тени, а настоящие синяки, цветом спелой, почти гнилой сирени. Но главное – глаза. Взгляд. Он пустой, как выбитое окно в заброшенном доме, и в то же время невыносимо обвиняющий. Он смотрит на тебя с тихим, леденящим вопросом: «И это снова ты?»

Ты бредешь на кухню. Движения автомата, лишённые цели. Открываешь холодильник. Белый свет вырывается в полумрак, освещая пустоту. На полках – царство небытия. Одинокая банка с маринованными огурцами, плавающими в мутном рассоле, как законсервированные внутренности. Пачка масла на краю, уголок её пожелтел. И всё. Больше ничего живого. Запах, бьющий в нос, – не еды, а холода. Стерильного, безжизненного холода и тотального одиночества. Это запах забытых надежд. Ты закрываешь дверцу. Щелчок магнитного замка звучит в абсолютной тишине квартиры как выстрел. И эхо этого выстрела долго раскатывается по черепной коробке.

Тогда ты берешь телефон. Экран, испещрённый трещинами (когда это случилось?), оживает. Сообщение от начальника. Не вопрос, не просьба – констатация: «Где отчёт?» Три слова, которые являются приговором целой неделе. Ты не открываешь. Нет смысла. Ты и так знаешь, что отчёта нет. Что его не будет. Что уже семь дней подряд ты садишься перед экраном, открываешь файл с белым, ослепительно чистым листом, и мысль о том, чтобы заполнить эту пустоту хоть чем-то, вызывает не эмоциональную, а чисто физиологическую реакцию – приступ тошноты, спазм в горле, желание сжаться в комок. Работа, сама её концепция, стала актом насилия над твоим естеством.

Ты снова подходишь к зеркалу. Словно надеешься, что образ изменился. Но он прежний. И вот, в этот момент, между взглядом в стекло и отворотом, приходит оно. Понимание. Оно не обрушивается лавиной. Не бьет молнией. Оно приходит тихо, как падает на пол пылинка в луче света. Оно невероятно простое и окончательное. Понимание того, что это – не усталость, которую можно вылепить сном. Не плохое настроение, которое развеется к вечеру. Это – диагноз. Это – болото. И ты не стоишь на его краю, а барахтаешься в самой его середине. Вода, густая и тёмная, уже давно по шею. Берег? Он где-то там, за горизонтом, за пеленой тумана. Его не просто не видно – ты уже забыл, как он выглядит. И главное – у тебя полностью, до последней клеточки, атрофировалось желание плыть. Руки не поднимаются. Ноги не шевелятся. Есть только усталое, почти комфортное ощущение тонущего тела.

Но вот в чём фокус. Это – не одно воспоминание. Это – формула. Универсальный алгоритм, базовый код. Конструктор, из стандартных деталей которого можно собрать любой день за последние три, пять, семь лет. Меняются декорации: вместо пустого холодильника – полный, но с едой, вызывающей отвращение. Вместо сообщения от начальника – звонок от матери, на который ты не решаешься ответить. Вместо вчерашней вечеринки – вчерашний день, проведённый в неподвижности перед телевизором. Реплики и второстепенные персонажи меняются местами, как статисты. Но суть, ядро, горькая сердцевина – неизменны. Бессилие. Стыд. И замкнутый круг, петля, которая затягивается всё туже с каждым новым витком, но при этом остаётся всё тем же кругом.

И вот ты уже не просто вспоминаешь тот день. Ты – проживаешь его снова. Физически. Ты чувствуешь ту же сосущую пустоту под ложечкой, которую не может заполнить ни одна пища. Тот же металлический привкус отчаяния на языке, будто лизнул батарейку. Тот же холод, который исходит не от сквозняка, а от самих стен, от предметов, от воздуха – экзистенциальный холод вселенной, равнодушной к твоему тонущему «я».

И в этом – странное, извращённое, единственно доступное утешение. Потому что если ты способен так ярко, так остро, так материально переживать прошлое, значит, что-то ещё работает. Значит, нервные окончания, хоть и передающие сигналы боли, ещё не отмерли. Значит, аппарат восприятия, хоть и направленный в ад, ещё функционирует. Значит, ты ещё не полностью мёртв. В этой боли – доказательство жизни. В этом аду – отсрочка от полного небытия.

Или? Или это – последняя, самая коварная уловка умирающего разума? Фантомные боли ампутированной души? Сигналы, которые посылает уже разлагающаяся ткань сознания, имитируя жизнь, чтобы замаскировать свой собственный распад? Не тепло ли это последних угольков в пепелище, которое ты принимаешь за огонь? Не шепот ли это самого небытия, притворяющегося голосом твоей памяти, чтобы ты не испугался окончательной, абсолютной, безупречной тишины?

Глава 6. Музей разбитых зеркал

Воображаемый музей не просто растёт. Он метастазирует. Каждый прожитый, а вернее – пережитый день поставляет новый материал. Возводятся новые крылья, уводящие в подземные этажи. Появляются новые залы, тематические, курируемые строгим и безжалостным куратором – твоей же памятью.

Зал Первых Ошибок. Это светлое, почти уютное фойе музея. Паркет скрипит под ногами приглушённо, стены выкрашены в мягкие пастельные тона. Здесь хранятся неловкости, облечённые в форму артефактов. Вот – потрёпанные кеды, в которых ты бежал с поля первой драки, проигранной из-за внезапно охватившего тебя парализующего страха не боли, а унижения. Вот – пожелтевший листок с текстом выступления, на котором карандашом выведено дрожащее «я не могу». Вот – засушенный цветок, символ первой любви, такой же хрупкий и безжизненный сейчас; если прикоснуться, он рассыплется в прах. Всё это освещено тёплым, снисходительным, почти ностальгическим светом софитов. Здесь даже приятно находиться. Это как смотреть старый, наивный, глупый фильм про кого-то другого – неуклюжего мальчишку, – и чувствовать к нему не боль, а лёгкую, печальную нежность. Опасный зал. Он усыпляет бдительность, заставляя поверить, что все ошибки были милы и невинны.

Зал Предательств. Чтобы попасть сюда, нужно спуститься на этаж ниже. Дверь тяжёлая, обитая чёрным войлоком. Внутри – темно и холодно, как в склепе. Воздух неподвижен и отдаёт сыростью камня. Экспонаты здесь бестелесны. Это не предметы, а звуковые ловушки, вибрации, вмороженные в сам воздух. Подойди к этой нише – и услышишь едва различимый шёпот за спиной, обрывок своего же имени, перемолотый чужими губами в сплетню. В следующем углу – оглушительный, окончательный хлопок закрывающейся двери, который отсекает тебя от чьей-то жизни навсегда. Возле дальней стены – телефонная трубка, от которой исходит мерный, равнодушный гудок, звучащий поверх твоего потерянного «алло, это я». И тишина. Густая, тягучая, всепоглощающая тишина в ответ на вопрос, брошенный в пустоту: «Ты меня слышишь?» Этот зал посещаешь редко. Но каждый визит – это погружение в ледяную воду. Выйти оттуда быстро не получается. Холод проникает в кости и остаётся там надолго.

Зал Упущенных Возможностей. Самый масштабный. Архитектурно он невозможен – его границы теряются во тьме, создавая иллюзию бесконечности. Это не зал, это целое измерение. Стеллажи, полки, витрины уходят вперёд, вверх, вниз, растворяясь в тумане. И на каждой – не предмет, а призрак. Фантомальная материя альтернативных жизней. Вот – диплом престижного вуза, чья толстая бумага кажется тёплой на ощупь, но твои пальцы проходят сквозь него. Вот – размытая, солнечная фотография: ты, незнакомый, улыбающийся, обнимающий женщину и двух детей, чьих лиц ты не можешь разглядеть, но чьё присутствие ощущаешь физически – как тепло, как тяжесть на руках, как щемящую нежность. Вот – ключи от квартиры с видом на оживлённый город, они звенят в ладони призрака, но ты не можешь издать ни звука. Этот зал не причиняет острой боли. Здесь рождается другое чувство – тихое, всепоглощающее удивление. Удивление перед размахом несостоявшегося. Как если бы тебе показали калейдоскоп вселенной, где стёклышки судьбы сложились в миллионы ослепительных, сложных узоров, а твои глаза, по жестокой иронии, способны видеть лишь один – самый блёклый, монохромный, статичный.