Эльмир Хамидуллин – Сигарета за сигаретой (страница 2)

Глава 3. Коллекционер теней

У каждого человека есть своя коллекция. Это аксиома, не требующая доказательств. Кто-то тщательно, с пинцетом в руках, собирает марки, запечатлевшие чужие истории на перфорированных краях. Кто-то – редкие книги, чьи переплёты хранят тишину ушедших эпох. Кто-то – впечатления от путешествий, яркие, но такие хрупкие, как ракушки, шум моря из которых выветривается с годами.

Я коллекционирую моменты. Не просто воспоминания, нет. А именно те кристаллизованные, острые осколки реальности, которые уже никогда, ни при каких условиях, не сложатся обратно в целое. Те точки бифуркации, где всё пошло по одному пути, навсегда похоронив все остальные. Моменты, когда можно было свернуть направо, на освещённую солнцем улицу, но ты, повинуясь тёмному импульсу, повернул налево, в переулок, заканчивающийся глухой стеной. Моменты, когда следовало проглотить слова, ощутив их горький ком в горле, но ты изрёк их вслух, и они повисли в воздухе вечным ядовитым туманом. Моменты, когда нужно было шагнуть навстречу, раствориться в объятии, но ты отстранился – и это расстояние, сантиметров тридцать холодного пространства, так и осталось вечной мерой между вами.

Каждый такой миг – это экспонат высшей категории ценности. Я храню их не в памяти, а в специальных, герметичных сосудах сознания, сделанных из особого, небьющегося стекла тоски. Они стоят на бесконечных, уходящих в темноту стеллажах внутреннего хранилища, занумерованные, каталогизированные по типу боли. Иногда – почти всегда ночью, когда мир за окном растворяется и перестаёт давить – я позволяю себе спуститься в это хранилище. Я беру один сосуд, потом другой, осторожно, чтобы не расплескать содержимое. Расставляю их на столе под светом холодной лампы, и начинается сеанс молчаливого созерцания.

Вот он – первый поцелуй. Он плавает в растворе формалина стыда и восторга. Неловкий, торопливый, технически несовершенный. Можно разглядеть каждую деталь: размытую тушь, прыщ на виске, испуганный блеск в глазах. Он пахнет дешёвой клубничной помадой, но главный запах – это запах страха. Страха сделать что-то не так. Страха, что это – навсегда. Страха, что это – единственный раз.

Рядом – ссора с отцом. Последняя. Сосуд для этого экспоната треснут, но не протекает. Слова в нём не звучат, они высечены на внутренних стенках, как клинопись. Я могу провести по ним пальцем и заново прочесть каждое обвинение, каждый сарказм, ту ледяную паузу, после которой что-то сломалось окончательно. Это тяжёлый сосуд. Он сделан из свинца вины.

А вот – похороны бабушки. Широкий, плоский сосуд. В нём – не образ, а атмосфера. Давящая ткань чёрного платья матери, которое колыхалось на осеннем ветру, как лепесток на стебле. Звук земли – не просто глухой, а какой-то окончательный, безапелляционный, ударяющей по крышке гроба с математической регулярностью. Холод, который шёл не от ноября, а изнутри, из-под земли, и оседал инеем на ресницах.

Это не ностальгия. Ностальгия – это предательски тёплое чувство, тоска по тому, что было хорошо. У меня же – тоска по тому, что было. Просто потому, что это факт. Потому что это кусок плоти, вырезанный из потока времени и законсервированный. Его больше нет. И никогда не будет. И в этой окончательности – весь фокус, вся мучительная ценность коллекции.

Иногда, в приступах слабости или под давлением общепринятых норм, я пытаюсь коллекционировать и счастливые моменты. Их полка небольшая, пыльная, и свет лампы ложится на них неохотно. Они похожи на блёклые фотографии, которые не столько выцвели на солнце, сколько изначально были напечатаны с недостатком контраста. Вот – улыбка подруги на выпускном, широкая, но с нервной дрожью в уголках губ. Вот – первая зарплата, пачка купюр, чья бумажная фактура ощущалась пальцами, но не смогла заполнить внутреннюю пустоту того дня. Вот – поездка на море: воспоминание разделилось на две части – ледяные мурашки от воды и физическое давление жаркого солнца на кожу. Ни целого, ни гармонии.

Эти экспонаты не вызывают того острого, чистого, почти хирургического чувства, что дарят неудачи. Потому что я открыл для себя фундаментальный закон архивации души: боль —это идеальный консервант. Она бальзамирует момент, пропитывает его солью и формальдегидом страдания, делает его нетленным, вечно острым, вечно живым в своей мёртвости. Радость же, счастье – это органический материал низшего сорта. Он разлагается стремительно, почти сразу, оставляя после себя не чёткий слепок события, а лишь химический след – сладковато-горький привкус на языке памяти и смутное, но неотвязное ощущение фантомной боли: будто в тот самый момент счастья ты упустил что-то гораздо более важное. Будто само счастье и есть форма потери.

Поэтому основная коллекция пополняется. Активно и методично. А та, другая, пылится. И я понимаю, что истинным коллекционером движет не жажда красоты, а жажда подлинности. А подлинно в этом мире только то, что болит.

Глава 4. Анатомия сожаления

Есть такая внутренняя игра. Не игра даже – наваждение. Опаснейшая, абсолютно бессмысленная и при этом бесконечно, болезненно увлекательная. Её правила просты и садистичны. Она называется «а что, если?». И это не вопрос. Это – ключ. Скрипучий, ржавый ключ от двери, которой не существует.

Он вонзается в замок твоего сознания в самые тихие, самые беззащитные моменты – в предрассветный час, в долгую очередь, в секунду перед тем, как заснуть. И поворачивается. Слышишь этот звук? Сухой щелчок. И вот она, дверь, уже не воображаемая, а осязаемо-реальная, распахивается. И за ней – не воспоминание. За ней – целая вселенная.

Что, если бы я в тот день не проспал и не опоздал на автобус? Не тот, что ушёл, а именно тот, восьмичасовой, синий, с запахом бензина и чужого пота. И картина, будто смытая грязь со стекла, проступает: ты не стоишь на пустынном перроне, кусая губы. Ты внутри. Ты едешь. И возможно, там, у окна, сидит она. И вы разговариваете. И твоя жизнь, вся, от корней до кроны, идёт по другому стволу.

Что, если бы я выбрал другую специальность? Не эту, пыльную, безжизненную, что висит на плечах мокрым плащом. А ту, о которой робко мечтал в семнадцать. И вот ты уже не ты. Ты – человек с иным светом в глазах, с уверенными жестами, чьи пальцы пахнут не табаком, а деревом, краской, землёй – смыслом. У тебя другой адрес, другие друзья, другое отражение в зеркале.

Что, если бы я тогда, под проливным дождём, набрался духу не просто пройти мимо, а подойти, заговорить, накрыть её своим зонтом? И вот сцена, отточенная до мельчайших деталей: твоя неуклюжая шутка, её смех, смешанный с шумом воды, цифра телефона, набранная на мокром экране. И дальнейшая жизнь – не одинокая, не выстроенная вокруг этой комнаты. Она наполнена другим теплом, другими ссорами, другим, не твоим одиночеством.

Что, если бы я просто молчал? Сжал челюсти до хруста, проглотил ком ядовитых слов, и они растворились бы внутри, отравив только меня, а не того человека. И он бы сейчас был жив. Не в метафорическом смысле. Просто был бы. Звонил бы по воскресеньям. И в мире было бы на одного одинокого старика меньше.

Этот вопрос – не крючок. Это лезвие, аккуратно поддевающее шов реальности. И он расходится. Вся ткань твоего сегодняшнего бытия тихо, беззвучно расползается по нитке, и перед тобой разворачивается свиток. Не старый и потрескавшийся, а новый, отпечатанный на глянцевой, дорогой бумаге. Параллельная жизнь. Не просто другая – правильная. В ней цвета насыщеннее. Звуки чище. Воздух вкуснее. И ты в ней – не ты. Ты – твой идеальный двойник. Уверенный, с прямым взглядом, с лёгкой походкой. Он сделал каждый выбор верно. Он поймал каждый шанс. Он получил всё, что ты хотел, но так и не решился взять. Ты смотришь на него, этого благополучного призрака, с гремучей смесью восторга и омерзения. Он – твоё возможное «я». И он презирает тебя за трусость.

А потом – ресурс внутренней боли исчерпан. Или срабатывает предохранитель. Игра заканчивается. Свиток, с треском, рвущим барабанные перепонки, сворачивается сам в себя. Глянцевая бумага мёртвым грузом падает в пустоту. И ты. Оказываешься. Снова здесь. В этой геометрически точной ловушке из четырёх стен. С этой тлеющей палочкой отравы между пальцев. С этим телом, этим лицом, этой невыносимо знакомой, кривой жизнью. Контраст настолько жесток, что на миг перехватывает дыхание. Физически тошнит от этой разницы.

Игра «а что, если?» не знает победителей. В ней могут быть только проигравшие. Потому что её финальный, оглушительный аккорд – это не ответ. Это приговор. И звучит он так: «Но ты не сделал. И теперь вот он ты. Весь. Целиком. Этот. И другого не будет».

Некоторые, те, что живут на яркой стороне, бодро заявляют: «Надо жить без сожалений!» Это красивая, пустая, как консервная банка, фраза для дешёвых мотивационных постеров и бодрых статусов в соцсетях. Те, кто её искренне произносит, либо отъявленные лжецы, причём в первую очередь самим себе, либо обладатели памяти инфантильной, детской, неспособной удержать сложную фактуру прожитого. Либо – и это самое страшное – они никогда по-настоящему не жили. Не жили, потому что жить— это не плыть по течению. Жить – значит постоянно, ежеминутно выбирать. А каждое «да» одному пути – это громовое, беззвучное «нет» – всем остальным дорогам, всем тем синим автобусам, всем несказанным словам, всем неприкосновенным людям. И сожаление – это не болезнь. Это здоровая, естественная, мучительная плата за осознание этой упущенной бесконечности. Это квитанция, подтверждающая, что ты был в точке выбора и что-то отдал. Или потерял.