Эльмир Хамидуллин – Сигарета за сигаретой (страница 1)
Сигарета за сигаретой
Эпиграф
Эта книга
Пролог
Здесь нет героев. Есть только человек, который смотрит в потолок. Здесь нет сюжета. Есть только утро, которое никогда не начинается. Здесь нет финала. Есть только сигарета, которая всегда тлеет, превращаясь в пепел, а пепел – в воздух, а воздух – в тишину.
Некоторые спросят: зачем писать о том, от чего хочется убежать? Зачем открывать двери в залы, куда страшно заходить даже днём при включённом свете?
Я не знаю.
Может быть, затем, что тишина становится невыносимой, когда её не с кем разделить.
Может быть, затем, что пепел легче, когда он не только твой.
Может быть, затем, что единственный способ сделать тьму хотя бы чуть-чуть прозрачнее – это включить в ней свет фонарика и описать словами всё, что видишь.
Даже если видишь только себя.
Даже если себе – страшно признаться.
Эта книга – выдох. Долгий, медленный, сизый, который стелется под потолком, принимает форму знакомых лиц и тает, оставляя после себя только запах горелого и вопрос, повисший в воздухе:
Ты тоже здесь?
Если ты читаешь эти строки – значит, да.
Значит, ты тоже проснулся этим утром. Смотрел на трещину на потолке. Искал рукой на тумбочке плоскую коробку. Делал первую затяжку.
Значит, у тебя тоже есть своя коллекция. Свои залы. Свои экспонаты. Своя тишина, которая гудит на низкой частоте.
Я не обещаю тебе спасения. Эта книга не выведет тебя из леса. Она не станет нитью Ариадны, потому что я и сам давно потерял выход и, честно говоря, перестал его искать. Лабиринт – это и есть дом. Минотавр – это и есть сосед по лестничной клетке. Тьма – это и есть воздух, которым мы дышим.
Но если ты всё ещё здесь, если твои глаза всё ещё движутся по строке слева направо, если твой палец всё ещё переворачивает несуществующие страницы – значит, мы разделили этот выдох пополам.
Значит, тишина стала чуть тише.
Значит, в музее зажгли ещё одну лампу.
Не для того, чтобы стало светло.
А для того, чтобы экспонаты перестали бояться своей собственной тени.
Добро пожаловать.
Пепельница слева у входа.
Дым не запрещён.
Глава 1. Утро без солнца
Утро никогда не начинается. В нем нет торжественного марша рассвета, нет постепенного crescendo, как в симфонии. Оно случается. Мгновенно и без предупреждения, как тихий щелчок выключателя в абсолютной тишине – звук, который не предваряет действие, а и есть само действие. И вот ты уже открываешь глаза, не от сна к бодрствованию, а от одного состояния пустоты к другой. Взгляд, тяжелый и лишенный любопытства, упирается в знакомый горизонт потолка.
На нем – твоя вселенная. Штукатурка, отходящая пластом, прочертила застывшую реку, извилистую и бессмысленную. Река, которая не знает истока и не стремится к устью. Эта трещина – твоя единственная карта, выданная при рождении в этот день и в эту комнату. Ты изучил ее вдоль и поперек: каждый нервный зигзаг, каждый крошечный островок отслоившейся краски, каждую песчинку штукатурки на одеяле. Ты знаешь, как ложится на нее утренняя бледная полоса света, превращая ее в змею, и как она поглощается вечерней сизой тенью, становясь просто шрамом. Она – твой старейший сосед. Она была здесь до тебя, безмолвная и растущая, и она останется здесь, когда тебя не станет, возможно, став чуть длиннее, чуть глубже.
Потянуться? Это бессмысленный жест, имитация жизни. Движение – всего лишь иллюзия прогресса, смена точки обзора без изменения пейзажа. Ты просто переворачиваешься на бок, и мир за окном совершает маленький, утомительный кульбит. Серое небо, плотное и низкое, прилипло к стеклу, как комок влажной, грязной ваты. Оно не плывет, оно висит. В редкие, так называемые «ясные» дни, оно не становится светлее – оно лишь меняет оттенок безнадежности на свинцово-синий, цвет старой, холодной стали. Вот и все разнообразие. Вот и вся смена декораций в этом бесконечном спектакле одного актера.
Рука, живущая своей собственной механической жизнью, находит на прикроватной тумбочке то, что ищет всегда. Плоскую, гладкую коробку – якорь в этом неподвижном утре. Лёгкий, сухой хруст целлофана разрывает тишину с неприличной громкостью, словно кость, ломающаяся в священной тишине. Едкий, сладковатый запах сухого табака и грубой бумаги прорезает спёртый, простоявший ночь воздух комнаты еще до того, как ты успел до него дотронуться – призрак действия, опережающий само действие.
Сигарета. Белая, цилиндрическая, чистая в своей функциональной простоте. Совершенный объект с единственной, недвусмысленной целью: быть потребленным, превратиться в пепел. Она лежит между пальцев, холодная и пока еще чуждая.
Первая затяжка – словно узкая воронка затягивает мир внутрь себя, оставляя лишь маленькую светящуюся точку на конце сигареты. Дым обжигает лёгкие своим горячим дыханием, заполняя их вязким, едким облаком, вытесняя воздух прочь. Это мгновение наполнено огнём, медленно пожирающим бумагу, превратившимся в тихое тление, размеренное и неумолимое. Без вспышек, спокойно и равномерно сгорает табак, отдавая частичку своего существования каждой выдохнутой струйке дыма. Здесь кроется особое чувство узнавания, знакомое каждому вдоху, каждую новую порцию огня. Так происходит снова и снова, пока остывающее пепелище не станет последним доказательством прошедшего момента, растворившегося навсегда.
И в этом ритмичном, коротком разрушении есть странное, абсолютное знакомство. Как и всё остальное. Именно так.
Глава 2. Ритуал
Курение – это ритуал. Не действие, а именно ритуал. Тщательный, выверенный до миллиметра, продуманный до последнего пепла театр одного актёра, где ты одновременно и жрец, и жертвоприношение, и зритель, застывший в ледяном ожидании финала, который известен заранее.
Всё начинается с подготовительного акта – медленного, почти церемониального. Взять в пальцы гладкую коробку. Открыть её с тихим щелчком, который отзывается в тишине комнаты пушечным выстрелом. Достать одну цилиндрическую, плотно упакованную пустоту. Не сразу. Сначала – постучать отфильтрованным концом о твёрдый край картонной крышки. Тук-тук-тук. Не для того, чтобы уплотнить табак – для чего вообще что-то уплотнять, если всё в конце концов станет прахом? Нет. Это метроном. Это три удара, отбивающие начало. Выровнять. Проверить взглядом, всё ли на месте, всё ли в безупречном, стерильном порядке. Этот бессмысленный контроль – последний оплот над чем-то в мире, где ни над чем невозможно иметь контроль.
Потом – прикурить. Инструмент не имеет значения. Спичка, чья серая головка вспыхивает с сухим треском, рождая маленькое, дрожащее солнце. Или зажигалка, где анонимное пламя вырывается из металлического нутра по щелчку. Пламя всегда одно и то же: яркая, жадная, ненасытная вспышка. Оно мгновенно пожирает крохи кислорода вокруг, оставляя после себя не свет, а химический привкус – тонкую, ядовитую струйку дыма и запах серы, древний и апокалиптический, будто в миниатюре воспроизведён акт сожжения мира.
Первые три затяжки – сакральные. Они не для удовольствия. Они задают ритм всему последующему действу. Вдох – резкий, короткий, с сухим шипением тлеющей бумаги. Пауза. Момент удержания, когда горячий пепел заполняет каждую альвеолу, выжигая изнутри саму возможность дышать чем-то иным. Выдох – медленный, тягучий, выпускающий облако, которое тут же начинает разлагаться, терять форму, растворяться в ничто.
Вдох – пауза – выдох.
Это пародия на дыхание, его зловещая антитеза. Настоящее дыхание приносит жизнь, пусть и эту, серую. Это – вытесняет её. Дым – это не воздух. Это вещество-заместитель, шпаклёвка для душевных трещин. Он заполняет пустоту, ту самую, чёрную, зияющую, которая иначе – в страшные мгновения тишины – была бы заполнена чем-то ещё. Мыслями, которые остры как осколки. Чувствами, от которых скулы сводит. Воспоминаниями.
Но здесь и заключена главная, издевательская ирония всей этой пантомимы. Потому что дым, этот самый подавитель жизни и мыслей, и становится их единственным, самым вероломным проводником. Ты затягиваешься, пытаясь отогнать призраков, и с каждым клубом выдыхаемого тумана ты вызываешь их из небытия, даруешь им форму и плоть. Они послушно выплывают из дымовых колец, как из врат в иной, мёртвый мир.
Сначала – это просто расплывчатые силуэты в серой пелене: наклон головы, изгиб плеча, контур дерева на давно исчезнувшем горизонте. Потпеплы приобретают чёткость. Вот уже виден взгляд, который не встречается с твоим, а смотрит сквозь тебя, в то прошлое, где он был живым. Вот уже слышится обрывок смеха, который давно остыл, как и этот пепел. И наконец – разворачиваются целые сцены. Они не на экране памяти. Они – здесь, в полуметре от твоего лица, в воздухе, пропитанном никотином и горем. Ты видишь цвета того дня, слышишь интонации, чувствуешь на коже тот ветер, то солнце.
И ты не вспоминаешь. Ты – проживаешь заново. Каждый раз. С каждым разом. С каждой затяжкой. Ты идешь по тем же шатким мосткам, говоришь те же обречённые слова, ощущаешь тот же камень в груди, когда понимаешь, чем всё кончится. Ритуал курения превращается в ритуал самоистязания, в ежедневное, добровольное путешествие на ту же самую Голгофу, с тем же самым исходом. Ты сжигаешь сигарету, чтобы сжечь себя. Ты выпускаешь дым, чтобы выпустить призраков. И они выходят, послушные зову пламени, чтобы снова и снова показать тебе одно и то же: что всё уже было. Всё уже кончилось. А это тление – всего лишь отсрочка перед тем, как погаснуть окончательно.