Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 7)

— У вас манжета мокрая, — говорю я.

Одри выпрямляется. Я показываю на пятно большим пальцем. Она смотрит на свою руку и сразу закрывает ее второй, будто я указала на рану.

— Это от воды.

— Кожа под тканью может раздражаться. Возьмите салфетку. Сухую.

На полке у выхода стоят закрытые пачки. Я беру одну салфетку, разворачиваю и складываю снова, уже вокруг полоски. Движение получается медленным, нелепым. Камере, наверное, видно все. Мне хочется попросить Одри повернуться спиной, но от такой просьбы наше действие только приобретет смысл.

Она смотрит на белый сверток.

Я протягиваю его.

— Локальный результат нельзя считать заключением, — говорю я. — И нельзя успокаиваться только из-за него.

Одри берет салфетку, не касаясь моих пальцев. На ее лице не появляется благодарности. Она, видимо, еще решает, что опаснее: получить помощь или поверить, что это помощь.

— Когда у сестры следующая смена? — спрашиваю я.

— Завтра. Рано.

— Если нужно будет, я бываю в шестой приемной.

Она прячет сверток под сухую манжету.

— Там все бывают, доктор.

Я не знаю, как ответить. Через стеклянную дверь видно, что машина уже стоит у ворот. На заднем сиденье меня ждет отдельный контейнер с рационом. За все утро я сделала одно запрещенное действие, и город немедленно напоминает, сколько разрешенного продолжает давать мне взамен.

В машине пахнет новой обивкой. Двери закрываются бесшумно. Над моей головой загорается надпись: персональный маршрут, отклонения исключены. Водителя нет; переднее сиденье сложено и превращено в полку. На полке лежит плед. Эвелин велела положить? Или это обычное обеспечение зимней поездки? Я не прикасаюсь к нему, потому что от благодарности человеку из этого дома мне станет хуже.

На экране передо мной открывается приемная. Не изображение, только список ожидающих и время. Внизу зеленеет показатель завершенности: ноль из двенадцати. До моего приезда ни одна из женщин еще не получила права уйти.

Первая — Рэйчел Сенц. Лилиан Арден шестая.

Я узнаю оба имени. Остальные читаю, стараясь запомнить, и понимаю, что уже мысленно делю их на сложных и удобных. Удобная женщина приходит вовремя, отвечает коротко, имеет назначенный союз и показатели в пределах, от которых не возникает дополнительных форм. Сложная требует решения. После решения кто-то должен поставить подпись.

На границе кольца окна темнеют. Я жду, пока они снова станут прозрачными, и все это время вижу собственное лицо на черной поверхности. В отражении мне кажется, что глаза стоят слишком близко друг к другу. Так бывает, когда долго не моргаешь. Я закрываю их, считаю до трех, открываю.

Нижние кварталы подходят к машине сразу, тесно. На балконах закрыты вентиляционные ящики, между домами натянуты переходы, под переходами висят экраны с индексом санитарной дисциплины. В одном доме индекс упал до шестидесяти восьми. У подъезда уже стоит ограждение. Жильцам придется подтвердить дополнительные циклы, прежде чем им восстановят доставку по обычному времени. Пища приедет позже, потому что кто-то недостаточно правильно заботился о здоровье.

Я когда-то знала девушку, которая писала формулировки для таких экранов. Она говорила, что главное — не употреблять наказание как существительное. Наказание должно выглядеть естественным следствием: задержка, ограничение, корректировка. Потом ее отдел заменили языковой моделью. Я не знаю, чем она занимается теперь. Возможно, живет за одним из этих ограждений и читает более удачные варианты собственных слов.

Возле распределительного пункта женщина держит открытый контейнер, показывает его через стекло сотруднику. Он не смотрит на еду. Смотрит на экран, качает головой. Женщина поднимает контейнер выше. Машина поворачивает, и я теряю их раньше, чем успеваю увидеть, кто сдастся.

Здание шестой приемной стоит между прачечной и бывшим магазином. От магазина осталась высокая витрина с заложенным изнутри стеклом. В щелях между серыми листами видны буквы старой рекламы, выцветшие до цвета кожи. «Для всей семьи». Листы закрывают слово «всей» не полностью.

Над входом в приемную установлен зеленый крест и две камеры. Дверь общая, но прохода два. Слева — явка граждан, справа — подтвержденный персонал. Под левой надписью стоят люди; под правой никого. Моя машина останавливается точно у пустого прохода.

Я беру сумку и контейнер. Плед оставляю.

Внутренняя дверь не открывается. Нужно подтвердить отсутствие внешних материалов. Я вспоминаю запрет Вейра и смотрю на экран. Список включает не только бумагу: непроверенные пищевые продукты, органические образцы, накопители, предметы личного происхождения. Последний пункт допускает практически любое толкование. Я отмечаю отсутствие всех перечисленных вещей. У меня ничего нет, кроме того, что выдал мне тот же город. Для системы этого достаточно.

За дверью пахнет влажной одеждой и недорогим дезинфицирующим средством. Запах сильный, но под ним есть другой, человеческий: давно не просохшие ботинки, горячая кожа, пища в закрытых сумках. В мединституте я привыкла к нему быстро. Потом отвыкла, и теперь стыжусь отвращения, возникающего раньше мысли.

Из бокового кабинета выходит женщина с короткими седыми волосами. На ней темно-зеленая туника без знака домашнего сопровождения. Рукава закатаны; возле локтя закреплена обычная английская булавка. Она смотрит на мой контейнер, затем на янтарную полосу.

— Грейс, — говорит она. — Акушерка. У вас сегодня четвертый кабинет.

— Элис.

— Знаю.

Она не желает мне здоровья. Я не успеваю понять, раздражена она или просто устала, и уже начинаю защищаться внутри себя. Защититься от женщины со старой булавкой мне почему-то легче, чем от Вейра.

— Рэйчел Сенц пришла? — спрашиваю я.

— С девяти сидит.

— У нее время после четырнадцати.

— Она после ночной. Домой бы не успела.

Грейс идет по коридору. Я за ней. Мы проходим мимо скамей, прикрученных к стене. На каждой обозначены места, но женщины садятся ближе друг к другу, оставляя пустой край. Некоторые держат руки внутри рукавов. В конце коридора обогреватель светится красным; до скамей его тепло не доходит.

Я замечаю, как взгляды переходят с моего лица на полосу допуска. В обычной больнице люди смотрят на врача в надежде. Здесь сначала стараются определить, какую опасность он принес.

У двери четвертого кабинета Грейс останавливается.

— Верхнюю одежду можете оставить здесь. Пищу в комнате персонала. В кабинете нельзя.

— Она зарегистрирована.

— Все равно нельзя.

Я слишком крепко держу контейнер, и белый пластик скрипит. Грейс замечает. Не говорит ничего, только показывает подбородком на боковую дверь.

Комната персонала маленькая. Стол, чайник с отсутствующей ручкой, три разных стула. В углу установлен пищевой приемник, рассчитанный на восемь выдач. Четыре контейнера уже лежат в нем, и на всех напечатано 6-18.

Я ставлю свой на свободную полку, поворачиваю номером к стене. Мне сразу хочется развернуть его обратно. Если проверяющий увидит скрытую маркировку, придется объяснять. Я поворачиваю. Грейс наблюдает, не вмешиваясь.

— Воду здесь лучше холодную, — говорит она. — В нагревателе осадок. Заявка подана.

— Когда?

— В январе.

За окном серый двор, узкий настолько, что на другой стороне можно различить облупившуюся краску вокруг замка. Из водосточной трубы капает на пластиковый козырек. Каждая капля звучит отчетливо. Я понимаю, что здесь нет ровного гула домашней вентиляции, к которому привыкла. Здесь слышно, как вещи портятся.

Грейс протягивает мне ключ. Металлический, с овальной биркой.

— Четвертый. Замок иногда заедает. Нужно чуть поднять дверь.

Я беру ключ как инструмент из музея. Еще существуют двери, которые можно открыть, не назвав себя системе. Но эта дверь внутри здания, из которого нельзя уйти без электронного разрешения. Свобода здесь тоже выдается небольшими бесполезными порциями.

В кабинете есть кушетка, ширма, стол и терминал. Кресло для осмотра старое, обивка восстановлена полосами серой ленты. Над ним камера, направленная на вход. Рядом табличка: интимные процедуры исключены из визуального контроля. Я прослеживаю угол обзора. Ширма действительно закрывает часть комнаты; насколько надежно, можно понять только с той стороны объектива.

На столе лежит бумажная форма. Вверху место для имени, ниже — строки показателей, внизу поле согласия. У бумаги потемневшие края. Я разглаживаю ее ладонью. Поверхность не отвечает, не подсвечивает пропуски, не предлагает закончить за меня. От этого возникает странное ощущение, почти растерянность.

— Зачем она? — спрашиваю я.

— При сбое сети. Местный журнал.

— Вейр сказал, у вас старая сеть.

Грейс впервые смотрит на меня прямо.

— Он здесь был?

— Нет.

— Значит, знает лучше нас.

Я включаю терминал, чтобы не продолжать. Ладонь касается панели; на ней появляются мое имя, уровень доступа, сегодняшняя смена. Подтверждение занимает несколько секунд. Затем открывается инструкция, которую я уже читала в доме. При подозрении — предварительная запись до завершения приема.

Грейс достает из ящика картонную папку.

— Тут предыдущие результаты. Часть в общей системе, часть только у нас.