Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 5)

Она садится на кресло и болтает ногами. На колене ссадина. Настоящая, неровная, с прилипшей песчинкой.

— Что случилось?

— Упала.

— Где?

— В саду.

— На дорожке?

Она смотрит на Одри, потом на меня.

— За дорожкой.

Я достаю физраствор. Одри стоит рядом с дверью так неподвижно, что я понимаю: выход за дорожку не был разрешен. Ей придется объяснить, почему не предупредила. Я смотрю на ссадину и спрашиваю, болит ли при ходьбе.

Айви качает головой.

— Можно я не буду говорить папе?

— В карте будет написано, что это поверхностное повреждение. Для него достаточно обработки.

Это не обещание. Ребенок слышит обещание и облегченно выдыхает. Я узнаю этот выдох, и на секунду мне нужно опереться запястьем о край стола.

— Вы заболели? — спрашивает Айви.

— Нет.

— Вы побледнели.

Одри произносит ее имя предостерегающе. Я говорю, что свет в комнате слишком яркий. Девочка принимает объяснение с той готовностью, с которой детям приходится принимать взрослые объяснения, даже когда они плохие.

После обработки Айви достает из кармана яблоко. Маленькое, с листиком на черенке. Листик еще зеленый.

— Это вам.

Я не беру.

— Мне нельзя пищу без регистрационной упаковки.

— Оно наше. Из сада.

— Я знаю.

— Мама ест.

— Для меня другие правила.

Она держит яблоко между нами. Я вижу, как меняется ее лицо: она уже не понимает, чем провинилась, но готовится стыдиться. Мне хочется забрать плод, хотя бы не есть, просто дать ей завершить подарок. Вместо этого я объясняю еще раз, мягче, теми словами, от которых ничего не становится мягким.

Айви убирает яблоко в карман. Одри помогает ей спуститься с кресла. У двери девочка оборачивается.

— А если разрезать?

— Нет, Айви.

Она кивает. Уходит серьезной. Я закрываю карту и понимаю, что сегодня уже второй человек попросил меня о чем-то небольшом, а я нашла подходящий отказ.

В одиннадцать мне выдают список дополнительного контроля. Я проверяю домашнюю аптеку, сроки препаратов, фильтры питьевой воды. Каждый результат должен быть подтвержден касанием. Терминал сохраняет время, место, длительность моей паузы. Если касание происходит слишком быстро, проверку считают формальной. Если слишком медленно — появляются вопросы к эффективности.

У шкафчика с препаратами лежит новая накладная. На ней два обозначения партии: печатное и приклеенное сверху. Верхняя этикетка закрывает нижнюю не полностью. Видны последние цифры, восемнадцать.

Я не должна читать пищевые накладные в аптечном помещении. Их, вероятно, оставили по ошибке. В этом доме ошибки всегда чьи-то, и разумнее не заметить ту, которая пока не касается тебя.

Я переворачиваю лист. На обороте есть след от влажной ладони.

Потом возвращаю его на место.

До обеда я успеваю закончить отчеты. В графе собственных отклонений ставлю «нет». Головная боль есть, тяжесть в животе есть, левая кисть дрожит после разговора с Айви. Ни одно из этого не мешает мне работать настолько, чтобы я могла позволить себе записать.

Обед приносят в медицинскую комнату. Такой же контейнер, как утром, только крышка белая. Я проверяю пломбу, номер, состав. Мясо на этот раз другое — курица. На поверхности блестит прозрачный слой. Это может быть жир. Скорее всего, жир. Я просматриваю анализатор: все соответствует.

Открываю контейнер и слышу, как дверь тихо закрывается.

Одри принесла воду. Обычно она ставит ее рядом и сразу уходит. Сейчас остается у стены.

— Что-нибудь нужно? — спрашиваю я.

— У вас бывают лишние полоски?

Я смотрю на дверь. Она закрыта не до конца. В щели виден свет коридора.

— Для какого анализа?

— Обычные. Которые на кровь.

Так может сказать человек, который знает о медицине из инструкций на коробках. Я не поправляю ее.

— Они не устанавливают диагноз сами по себе.

— Мне и не нужно диагноз. Только понять.

На последнем слове ее голос меняется. Одри быстро выпрямляется. В верхнем углу тихо поворачивается объектив; возможно, это просто обычное движение по циклу. Я смотрю на бутылку воды, чтобы не поднять голову одновременно с ней.

— При симптомах нужно обращаться в районный пункт, — произношу я.

Она кивает. Все уже готово в ее лице: ответ, благодарность, отступление. Я видела это выражение в зеркале, когда чиновник на линии просил подать запрос повторно через тридцать дней.

— Не себе, — говорит она.

Я жду.

— Сестре. У нее... — Одри замолкает, разглаживает манжету. — Она работает. Не может пропустить смену.

Я хочу спросить, какие симптомы, сколько времени, какой возраст. Вопросы выстраиваются легко. За ними немедленно возникает обязательство внести сообщение о возможном сокрытии. Моя квалификация теперь означает, что любую услышанную беду нужно превратить в запись.

— Я не могу выдать материал без назначения.

Она смотрит на меня. В ее взгляде нет удивления, и это хуже, чем если бы было.

— Понимаю.

Одри поворачивается к двери, потом задерживается. Я еще держу вилку. Кусок курицы на ее конце остывает.

— Сегодня в приемной будет общий рацион, — говорит она. — С собой лучше взять свое.

— У меня выделенное питание.

— Да. Я знаю.

Она смотрит на контейнер. На белую крышку, снятую и положенную рядом. Я спрашиваю, что она имеет в виду. Не потому, что готова слушать, а потому, что уже не могу вернуться к еде, не услышав.

Одри отвечает слишком быстро:

— Там сменили поставку. Многие жалуются на вкус.

Жалоба на вкус не опасна. Качество государственного питания опасно обсуждать, а вкус — частное свойство языка. Она выбрала подходящее слово. Мне хорошо знакома эта работа.