Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 4)

Я отвожу глаза, но изображение уже остается со мной. Ладонь женщины движется внутри стекла, отражается поверх моего лица. Несколько кварталов мы едем вместе.

На границе Верхнего кольца транспорт останавливается. За перегородкой начинается повторная проверка. Мне предлагают приложить палец, назвать должность и цель следования.

— Личный врач семьи Вейр. Плановое сопровождение.

Голос принимают не сразу. На панели возникает просьба повторить последнее слово. Я повторяю. В горле сухо. Сегодня мой собственный голос кажется мне подделанным.

Стекло на секунду становится непрозрачным. Это делают для сохранения приватности внутренних кварталов. Когда прозрачность возвращается, меняется даже свет. Улица шире, снег белее, фасады не покрыты сеткой внешних воздуховодов. Здесь машины едут отдельно, с людьми на передних сиденьях. Где-то есть человек, чья работа заключается в том, чтобы другой человек мог держать руки на коленях.

Дом семнадцать окружен низкой стеной. На стене нет проволоки. Элитные ограничения должны выглядеть добровольными.

У ворот меня встречает Одри. Она старшая среди домовых работниц, хотя по возрасту ненамного старше меня. Ей, кажется, сорок с небольшим. Волосы гладко убраны под серую сетку. На манжете влажное пятно, которое она прячет большим пальцем.

— Здравия вам, доктор.

— Устойчивого здоровья.

Рядом с ней я произношу ответ тише. Это ничего не меняет, но мне нравится притворяться, что меняет.

Одри прикладывает свою карточку одновременно с моим браслетом. Вход требует двух подтверждений. На стене написано: доверие укрепляет безопасность. Одри смотрит на слова так, словно проверяет, не пора ли их протереть.

В прихожей тепло. Настоящее тепло, не короткое разрешение не замерзнуть. Пахнет кофе. Я чувствую запах, прежде чем успеваю подготовиться, и желудок болезненно сжимается. Мэтью варил кофе по воскресеньям, хотя зерна тогда уже стоили дорого. Я помню, как он стучал ложкой по краю чашки. В этом доме чашки стоят на мягких подставках. Здесь даже ложкам не нужно объявлять о себе.

Одри берет мое пальто. Служебная дверь закрывается за нами. По пути в медицинскую комнату я прохожу вдоль зимнего сада. За высоким стеклом растут лимонные деревья. На одном висит плод размером с детский кулак. Я не могу пройти мимо него, не заметив размер.

На стекле отражается мое лицо. Лимон оказывается у меня под подбородком, желтый и нелепо живой. Я ускоряю шаг.

В медицинской комнате включаю рабочий терминал. В расписании три утренние процедуры: давление Винсенту Вейру, контроль показателей его жены, осмотр дочери. Под ними новая строка. После четырнадцати — репродуктивная приемная номер шесть, Южный сектор. Обязательное присутствие. Я раскрываю назначение.

Последние два месяца мне добавляют такие смены. Официально это рациональное использование редкой квалификации. Врач элитного дома должен помогать поддерживать воспроизводственный порядок города. У женщин нет возможности выбрать врача, у врача нет возможности отказаться от женщины.

Раньше я лечила людей. Теперь я оцениваю, допустимо ли им продолжать происходящее в их телах. Иногда это одно и то же. Чаще я делаю вид, что не замечаю разницы.

В список внесены двенадцать имен. Две записи помечены желтым. Лилиан Арден, двадцать два года, отсутствие назначенного партнера. Рэйчел Сенц, сорок один, повторное нарушение срока явки. Я читаю обе строки и закрываю подробности. Мне все равно придется открыть их после обеда. Пока можно позволить себе не знать адресов.

Винсент Вейр приходит в медицинскую комнату ровно в восемь. Он предпочитает, чтобы я ждала здесь, а не входила к нему в кабинет. Это дает ему ощущение, что здоровье тоже включено в распорядок и не требует уступок.

— Здравия вам, Элис.

— Здравия вам, господин Вейр.

С ним ответ должен быть таким же, как приветствие. Никакого намека, что устойчивость его здоровья зависит от чего-то, кроме собственной разумности.

Он садится и протягивает руку. На запястье остаются следы от ремешка дорогих часов. Настоящих, с механизмом. Часы показывают только время, и за эту ограниченность стоят больше, чем моя прежняя квартира.

Я закрепляю манжету. Его кожа теплая. Пульс под моими пальцами идет спокойно, уверенно. Я ненавижу его так сильно, что иногда боюсь: он почувствует это через прикосновение.

— Не слишком туго?

— Вполне терпимо.

Вполне терпимо. У него есть язык для небольшого неудобства, и он пользуется им без стыда.

Давление выше обычного. Я спрашиваю о сне. Он говорит, что заседание закончилось поздно. Я уточняю, принимал ли препарат. Он смотрит на меня с легким недовольством: вопрос подразумевает возможность неподчинения, пусть даже своему врачу.

— Разумеется.

Я отмечаю прием. Препарат в его органайзере остался нетронутым; я видела это вчера вечером. Можно указать несоответствие, назначить повторный контроль, предупредить. Можно выбрать удобную ложь. Я делаю паузу, затем говорю о необходимости восстановить сон.

— Все хотят, чтобы я спал, — произносит он. — А кто будет работать?

Он ожидает улыбки. Я даю ему небольшую, без зубов.

На стене рядом с креслом висит схема кровообращения. Вейр однажды попросил убрать красный цвет: он действовал раздражающе. Теперь артерии обозначены золотистым. Кровь в доме члена Совета течет как положено, даже на картинке.

— После обеда вы в Южном? — спрашивает он.

— В шестой приемной.

— Там накопились нарушения. Не нужно допускать лишней мягкости. Эти люди принимают отсрочку за разрешение.

Я слышу «эти люди» и смотрю на пульсирующую жилку у его запястья. На нее можно нажать. Не чтобы убить — просто сделать больно. Я представляю короткое движение ногтя. Потом убираю манжету и складываю ее ровно.

— Решения будут внесены по протоколу.

— Я в вас не сомневаюсь.

В такие минуты мне кажется, что ненавидеть его недостаточно. Ненависть — слишком удобное внутреннее действие. Она ни к чему не обязывает и никак ему не мешает. Пока я измеряю давление, он может не сомневаться во мне сколько угодно.

После него приходит Эвелин. Она идет медленно, одной рукой касается дверного косяка. На ней темный домашний костюм, на шее тонкая цепочка. В открытом вороте видна ключица, слишком резкая для того веса, который указан в последнем отчете.

— Здравия, — говорит она и останавливается, словно забыла продолжение.

— Садитесь.

Я уже нарушила форму ответа. Эвелин замечает, но не смотрит на камеру. Камера находится в верхнем углу, медицинское наблюдение ведется с ограничением звука. По крайней мере, так указано в договоре.

Я спрашиваю о тошноте. Она пожимает плечами.

— После утреннего. Иногда.

— После препарата или еды?

— Не знаю. Все одновременно.

Она протягивает руку для забора крови. На локтевом сгибе старый синяк. Я меняю сторону. Эвелин следит за моими пальцами.

— Вы всегда ждете, пока я отвернусь.

— Вам так легче.

— Я не отворачиваюсь.

Я поднимаю глаза. Действительно, она смотрит прямо на иглу. Я так привыкла объяснять ее жесты за нее, что перестала их видеть.

— Тогда скажите, когда будете готовы.

— Сейчас.

Кровь наполняет пробирку. Красная, обычная. Я испытываю странное облегчение от этого цвета. На схеме можно изменить все что угодно; здесь пока нельзя.

Эвелин спрашивает, назначена ли мне городская смена. Я отвечаю. Она закрывает глаза, потом открывает.

— Там холодно?

Вопрос о погоде, самый безопасный из всех. Только в ее голосе нет ничего о погоде.

— По-разному.

— Возьмите теплую вещь.

— Я в служебной машине.

— Все равно.

Она уходит, не дожидаясь результата. На кресле остается едва заметный запах кожи и крема. Я могла бы решить, что она пыталась проявить заботу. Могла бы решить, что ей просто неприятно представить холодное помещение. Доверие требует энергии, которую я привыкла экономить.

Айви приводит Одри. Девочке восемь, на два месяца больше, чем сейчас было бы Итану. Это знание не помогает мне осматривать ее. Каждый раз я проверяю возраст в карте, хотя он не меняется так быстро.