Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 2)

Пищевой сканер не знает всего. Это анализатор нескольких заданных веществ и меток поставщика. Я знаю его ограничения, но все равно разворачиваю контейнер и проверяю еще раз. Вторая проверка занимает сорок секунд. Я бы сделала третью, если бы от этого не опоздала.

Внутри кусок отварной индейки, крупа и половина яблока. Индейку я промываю теплой водой. Вчерашняя Элис уже промывала бы ее, но контейнер запечатан, значит, вчерашняя не могла этого сделать. В голове от этой простой мысли возникает ненужное раздражение. Я снимаю с мяса верхний слой ножом и выбрасываю. Там нет видимых повреждений. Причина мне не нужна.

Со свининой проще: я ее не ем. В списке допустимых замен стоит отметка о стойкой пищевой непереносимости. Я сама внесла эту отметку полтора года назад и с тех пор поддерживаю ее, как маленькую ложь, которой дали официальное жилье. О том, что индейка может быть столь же опасна, я утром стараюсь не думать.

С яблока снимаю кожуру до бледной мякоти. Два миллиметра, местами три. Раньше Итан съедал кожуру первой. Ему нравился хруст, и он говорил, что внутри яблоко уже скучное. Я оставляю нож на столе, не выпуская рукоятки. Несколько секунд смотрю на тонкую красную ленту в мусорном желобе.

— Рацион подготовлен, — произносит узел.

Я не отвечаю. Сажусь и начинаю есть.

Каждый кусок нужно прожевать достаточно, чтобы не проглотить его в панике. Я считаю движения челюсти. На двенадцатом иногда забываю, что лежит у меня во рту, и тогда приходится посмотреть в тарелку. Пища потеряла названия, связанные с удовольствием. Никто не говорит: сладкое яблоко, хороший хлеб, любимый суп. Говорят: проверенный источник, переносимая структура, благополучная партия. Даже голод звучит неприлично. Он означает, что организм чего-то требует прежде, чем государство успело разрешить.

На панели начинается утреннее сообщение. Я не включала звук; он включается сам в часы обязательного информирования.

«Совет напоминает: раннее выявление сохраняет благополучие близких. Сокрытие симптомов увеличивает общую нагрузку. Ответственное участие — основа долгой жизни».

Внизу идет число перемещенных за сутки. Оно меняется быстро, и я не успеваю прочесть последнюю цифру. Сначала сто восемьдесят, потом кажется — сто восемьдесят семь. Я смотрю на крупу, пока сообщение не закончится.

Перемещенными стали называть людей после того, как перестало действовать слово «пациент». У пациента есть лечащий врач, история болезни, право спросить, почему ему назначили препарат. Перемещенный нуждается только в маршруте. Это удобнее для всех, кто составляет отчет.

Я доедаю яблоко. Пустую тарелку ставлю в мойку. Сегодня на дне контейнера остается кусочек мяса с темной прожилкой. Я разглядываю его, придумываю причину потемнения, отвергаю ее. Тридцать граммов белка мне не нужны. Мне нужно дожить до вечера.

У выхода я задерживаюсь перед шкафом.

В нем два комплекта униформы, пальто и коробка с разрешенными медицинскими принадлежностями. На задней стенке, за съемной панелью, нет ничего. Я проверяла много раз. И все же иногда стою здесь, словно у меня есть спрятанная вещь, которую нужно убедиться не потерять.

Вещь действительно была. Синий детский носок. Один, с отверстием на пятке, которое я не успела зашить. После эвакуации я держала его в руке до утра. Потом пришла санитарная бригада, и женщина с прозрачным щитком велела положить все предметы зависимых лиц в пакет. Я сказала, что носок мой. Она посмотрела на него, потом на меня. Не стала спорить. Просто записала отказ от добровольной передачи.

Я отдала его.

Теперь я стою перед пустой панелью и знаю, что не смогла сохранить даже носок. Это знание очень небольшое. Оно помещается куда угодно: в очередь, в лифт, между словами «здравия вам» и ответом человека, которому я их говорю.

Три года назад мы жили в другом доме. Там была кухня с настоящим столом и две комнаты. Мэтью приклеил на внутреннюю сторону входной двери маленький крючок для Итановой куртки. Крючок был желтый. Ребенок мог дотянуться сам и ужасно гордился этим. Я помню его лучше, чем цвет глаз человека, который пришел нас забирать.

Это случилось восемнадцатого ноября.

Днем у Мэтью прошла обязательная проверка на предприятии. Он работал с городскими водными системами, исправлял то, что автоматические узлы не умели исправить без рук. Вернулся раньше обычного, снял обувь и сказал, что ему нужно дополнительное обследование. Не страшно, сказал он сразу. Такое бывает из-за погрешности.

Я потребовала результат. Он показал запястье: на рабочем браслете желтела точка. Полный отчет недоступен до подтверждения маршрута. Мэтью улыбнулся так, как улыбался, когда не хотел меня пугать, и я рассердилась на эту улыбку. Если бы он не улыбался, я, возможно, поняла бы раньше. Хотя что именно поняла бы, до сих пор не могу сказать.

Итан сидел на полу и строил станцию из деревянных брусков. Дерево осталось от старой полки, Мэтью распилил его, зачистил края. Мальчик выстраивал тоннель, потом укладывался рядом и смотрел одним глазом, может ли поезд пройти. Поезда у него не было. Вместо поезда служила ложка.

Я готовила ужин. Вода уже кипела, на доске лежали очищенные овощи. Тогда я еще не снимала с них столько, сколько снимаю сейчас. Из окна было видно мокрый двор. Фонарь включался и выключался, потому что датчик принимал ветки за человека.

В девятнадцать сорок две раздался звонок.

Не обычный, короткий. Длинный звук, который начался в двери и продолжился в домашней панели. Мэтью поднял голову. На его браслете точка стала красной.

— Не открывай, — сказала я.

Я произнесла это слишком поздно. Замок уже щелкнул: у санитарного сопровождения не было необходимости ждать нашего согласия. Дверь отодвинулась, и на пороге появились трое. Двое в белых плотных комбинезонах, третий в темной форме, с открытым лицом. За ними стояла женщина с планшетом. В прихожую сразу вошел холодный воздух, запах мокрой ткани и резкий дезинфицирующий запах, которым потом пахло все.

— Сохраняйте благополучие, — сказал человек в темном.

Я помню, что он сначала посмотрел на мою домашнюю одежду. На рукав с пятном от моркови. Люди, которые приходят разрушить твою жизнь, почему-то успевают заметить, что ты неряшлива.

Он назвал фамилию Мэтью, дату рождения, номер работы. Сказал: подтвержденный статус, экстренное перемещение в специализированный центр. Я спросила, какой именно статус. Он повторил слово «подтвержденный» громче, будто проблема заключалась в слухе.

— Я врач. Покажите данные.

Женщина подняла планшет, но повернула экран к себе.

— Медицинская квалификация не дает родственнику права вмешиваться в санитарный маршрут.

— Какая локализация? Какая проба? Кто подтвердил?

Она коснулась экрана три раза. Мне показалось, что она отмечает мои вопросы как отдельные нарушения. Может быть, так и было.

Мэтью встал. Итан тоже встал, держа ложку, и подошел к желтому крючку. Он решил, что мы куда-то едем. Взял куртку, но один рукав вывернулся внутрь. Он дергал его, злился тихо, чтобы взрослые не решили, что он мешает.

Человек в темном сказал:

— Зависимое лицо также включено в маршрут.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Я слышала каждое слово отдельно, но они не соединялись в предложение. Зависимое. Лицо. Также.

— Нет, — сказала я. — Его не обследовали.

— Групповое выявление.

— Такого диагноза нет.

Он посмотрел на меня внимательнее. До этой минуты я была родственницей, создающей задержку. Теперь становилась чем-то более неудобным.

— В актуальном протоколе предусмотрено.

Я подошла к Итану. Встала перед ним и взяла куртку. Рукав удалось выправить сразу, от этого меня почему-то затрясло сильнее. Я могла справиться с рукавом. На этом мои возможности заканчивались.

— У него нет симптомов. Дайте сделать анализ. Я сама возьму кровь. У меня есть набор.

Один из людей в белом прошел мимо меня в комнату. Он не спрашивал, где ребенок. Датчик у него на груди уже показывал направление. Итан отступил к Мэтью.

— Мам, это прививка?

Я сказала, что нет. Это было последнее правдивое объяснение, которое я ему дала.

Мэтью попросил назвать центр. Человек в темном ответил: информация будет предоставлена после приема. Мэтью спросил, смогу ли я приехать. Ответ был тем же. Он задал третий вопрос, и человек поднял ладонь.

— Тревожные высказывания препятствуют безопасному сопровождению.

Тогда я начала говорить очень спокойно. Так я говорила с людьми перед операцией, когда они уже заметили собственный страх и стыдились его. Я предложила сесть, открыть результаты, сверить идентификаторы. Сказала, что понимаю необходимость порядка. Сказала, что готова соблюдать требования. Я согласилась со всем, что можно было произнести, лишь бы получить минуту.

Женщина с планшетом объяснила, что моя минута истекла до их прибытия.

Белый комбинезон шуршал рядом с Итаном. Мужчина взял его за плечо. Я увидела руку в толстой перчатке на детской футболке и ударила по ней. Не сильно; я даже в тот момент боялась причинить ребенку боль. Меня отодвинули к стене. Лопатка пришлась на край зеркала. Оно хрустнуло, но не рассыпалось — на стекле осталась косая трещина.

Мэтью шагнул ко мне, и второй человек в белом согнул ему руку за спиной. Итан начал кричать. Не громко сначала, а тонко, как будто ему было трудно протолкнуть звук через горло. Потом закричал по-настоящему.