Элли Ван Хаутен – Трещины в Раю (страница 1)
Элли Ван Хаутен
Трещины в Раю
Трещины В Раю
Элли Ван Хаутен
Роман
Глава 1 Чисто
Заболевших увозили ради общего благополучия. Их квартиры быстро освобождались. Их имена ещё некоторое время оставались на посылках. О смерти говорить разрешалось. О том, куда увозили живых, — нет.
Будильник разрезает тишину в шесть десять. Три коротких звука, пауза, еще один. Я открываю глаза раньше последнего: за три года тело выучило этот приказ лучше, чем собственное имя.
На стене проступает светлая полоса. Ее оставляет окно, хотя за окном еще темно. В доме напротив уже включена утренняя панель, и белый прямоугольник перебирается через улицу ко мне, скользит по потолку, спускается к кровати. Здравия новому дню. Буквы перевернуты и растянуты, но я знаю их наизусть.
Несколько секунд я лежу, не двигаясь. В такие секунды иногда кажется, что в соседней комнате кто-то есть. Не слышится голос, не возникает изображение — только уверенность, с которой раньше просыпались матери: ребенок там, за стеной, и пока он спит, можно позволить себе еще один вдох. Потом взгляд находит дверь. За ней нет соседней комнаты. За ней шкаф глубиной сорок сантиметров.
Моя квартира состоит из жилой ячейки, ванной и кухни, которую в акте заселения назвали пищевым модулем. Восемнадцать квадратных метров. Стены серые, стол серый, складной стул чуть темнее. Единственный мягкий предмет — матрас. Даже подушка набита так плотно, словно ее тоже проверяли на склонность к беспорядку. В квартире нет фотографий, ковра, растений. Для растений нужен отдельный санитарный допуск. Для фотографий мне потребовалось бы то, чего у меня давно нет: возможность смотреть на лицо и не ждать, что оно сейчас исчезнет.
Я выключаю будильник ладонью. На экране возникает дата: 14 марта 2045 года. Ниже — температура, индекс воздуха, доступный остаток воды. Внизу мигает напоминание о профилактике. Я отворачиваю устройство экраном вниз, хотя понимаю, что от этого оно не перестает видеть меня.
Пол холодный. Мне нравится эта первая боль в ступнях: она имеет ясную причину. Ночью температура снижается по общему режиму, подошвы соприкасаются с плиткой, нервные окончания делают свою работу. Здесь нечего толковать. Я стою, пока не перестает кружиться голова, и подхожу к зеркалу.
Зеркало прикреплено к внутренней стороне дверцы. Когда она закрыта, у меня как будто нет лица.
Я вижу женщину с темными волосами, собранными в небрежный узел. У виска выбилась седая прядь. За последние месяцы появилась еще одна, над правым ухом; в тусклом свете они напоминают следы клея, которым пытались соединить треснувшую вещь. Кожа под глазами тонкая, желтоватая. На переносице две глубокие складки. Я разглаживаю их пальцем, и женщина в зеркале делает то же самое, без убежденности.
Мне тридцать пять. Иногда я мысленно произношу возраст, как лабораторный результат, который следует перепроверить. Слишком велико расхождение между числом и тем, что передо мной. Впрочем, я плохо помню, как должна выглядеть женщина в тридцать пять, если ей разрешено нормально спать.
На верхней полке лежит диагност в белом футляре. Я открываю его только сухими руками. Металл холодит пальцы; в узкой рукоятке что-то негромко щелкает. На экране появляется инструкция, которую нельзя убрать до конца показа: полное обследование поверхности, отсутствие одежды, время не менее восьми минут. При отклонении немедленно сохранять неподвижность и ожидать сопровождения.
Раньше я объясняла пациентам, что онкологическое заболевание не определяется проведением прибора по коже. Что отрицательный предварительный тест не исключает болезни. Что обследования должны назначаться по показаниям, а не по громкости страха. Теперь я снимаю ночную рубашку и начинаю с левой ключицы.
Прибор гудит. Я веду его медленно, по схеме на экране: шея, плечо, внутренняя поверхность руки. На локте задерживаюсь. Вчера здесь была болезненность. Сегодня тоже есть — если искать. Я ищу.
В инструкции написано: контакт без давления. Я давлю, замечаю белое пятно под насадкой, ослабляю руку. За окном женщина с панели желает городу устойчивого здоровья. У нее приятный голос с небольшим, тщательно рассчитанным дыханием между словами. Такое дыхание вызывает доверие. Синтетическим голосам специально добавляют человеческую усталость, но лишь столько, чтобы она не напоминала о смерти.
На животе я останавливаюсь дважды. Внизу, справа, чувствую тянущую тяжесть. Она бывает почти каждое утро. Я знаю несколько объяснений, большинство безобидны. Знание не помогает. Я думаю о тех объяснениях, которые не безобидны, и веду прибор по тому же месту еще раз.
Сантиметр за сантиметром. В комнате не слышно ничего, кроме гудения и моего дыхания. На спине есть участок, до которого трудно дотянуться. Я поворачиваю рукоятку, выворачиваю плечо. Когда-то Мэтью помогал мне застегивать платье. Сейчас я не позволяю себе даже закончить эту мысль: рука дрогнет, и придется начинать линию заново.
Последними идут стопы. Я сажусь на край кровати, сканирую пятку, подошву, каждый палец. Прибор требует возврата к левому колену: недостаточная площадь контакта. Я возвращаюсь. Лучше потерять минуту, чем весь день думать о пропущенном сантиметре.
Когда полоска заполнена, экран темнеет.
Ожидание длится одиннадцать секунд. Я считала много раз. Сегодня считаю снова и сбиваюсь на девятой, потому что в трубе шумит вода. Кто-то сверху уже начал очищение. Мне хочется постучать в потолок, заставить его замолчать. От шума результат не изменится. Я знаю это так же ясно, как знаю, что все равно хочется.
Чисто.
Слово появляется зеленым. Под ним мелким шрифтом написано: предварительный статус подтвержден до следующего обязательного цикла.
Я выдыхаю слишком громко. Потом прикусываю щеку. Облегчение всегда кажется мне нарушением: за него придется расплатиться чем-нибудь, чего я еще не вижу. Я сохраняю результат. Устройство передает его в домовой узел; на стене загорается зеленая точка. Теперь город знает, что мое тело разрешено выпустить наружу.
В ванной я открываю воду на половину напора. Остаток на дисплее уменьшается. Полотенце висит по линейке, край к краю с вентиляционной решеткой. Я расправляю угол, хотя он ровный, и беру мыло.
Мыло пахнет горьким миндалем и чем-то больничным. На обертке нарисована ладонь без линий. Сначала руки, потом лицо, шея, подмышки, живот. Я намыливаю кожу до скрипа, смываю, повторяю. Между пальцами есть маленькие трещины. В них щиплет. Я говорю себе, что достаточно одного раза, и снова нажимаю на дозатор.
Мытье не может защитить от того, чего я боюсь. Это не зараза на руках. Если мне когда-нибудь дадут прежний кабинет, прежнюю табличку, человека по другую сторону стола, я скажу ему именно так. Но сама я смотрю, как белая пена исчезает в сливе, и мне кажется, что вместе с ней уходит хоть небольшая часть вероятности.
На полке лежит крем. Мне выдают его для сохранения чувствительности пальцев: врачу положены исправные руки. Не мягкие, не красивые. Исправные. Я втираю крем в костяшки, пока дисплей предупреждает, что влажность превышает установленный предел. В ванной нельзя задерживаться. Долгое отсутствие движения считается бытовым происшествием.
— Я здесь, — говорю я.
Слова неприятно звучат в пустом помещении. Домовой узел отвечает коротким сигналом. Ему нужен голос, а мне — доказательство, что я еще способна выдать его ровно.
Униформа ждет на спинке стула. Я надеваю белье, серые брюки, высокую тунику цвета топленого молока. Ткань жесткая, плотная, застежка идет от подбородка к левому плечу. Ее сделали так, чтобы пациент не мог схватить врача за ворот. Или врач пациента. В пояснении предусмотрено только первое.
На груди — узкая янтарная полоса и знак домашнего медицинского сопровождения. Он дает право проходить во внутренние кварталы, пользоваться закрытой аптекой и получать питание класса А. Он же означает, что у меня не бывает личного времени в полном смысле слова. Вейры могут вызвать меня ночью, из транспорта, из очереди на собственное обследование. Приказ о вызове важнее предварительного статуса здоровья, если речь идет о члене Совета.
Я застегиваю тунику, проверяю карманы. Перчатки, две обычные диагностические полоски, фонарь, ручка. Ручки разрешены медицинским работникам, поскольку не все поверхности принимают цифровую отметку. Моя черная, с затертым колпачком. Я держу ее как тяжелый предмет, хотя она почти ничего не весит.
Последней закрепляю полосу допуска. Щелчок у горла похож на застегивание чужого ошейника. Я отодвигаю ткань на ширину пальца и возвращаю на место. Когда я одета, в зеркале остается меньше меня, и это облегчает выход.
На кухне я открываю холодильник.
Три контейнера стоят в верхнем отсеке. В нижнем — вода и пустая полка. Мне запрещено смешивать служебный рацион с общим, покупать еду на улице, принимать съедобные подарки. В договоре это объясняется защитой непрерывности медицинского обслуживания. Если я заболею, семье придется искать другого врача. В этом есть что-то почти трогательное: мои внутренние органы принадлежат их расписанию.
Я беру утренний контейнер, проверяю пломбу. Пломба цела. Номер совпадает с накладной. Дата вчерашняя, доставка в двадцать один ноль шесть. Ставлю контейнер под пищевой сканер. Синяя полоса идет от края к краю, на экране появляются белки, жиры, минералы и строка соответствия. Соответствует.