Элли Раш – Скованные (страница 9)

– Да что с вами не так?! – трясу зажатой в руке футболкой с шортами, как раз когда в комнату возвращается Фиф.

– С нами все в порядке. Ты не в провинции, здесь на твои высокие моральные принципы подрочат и кончат. Понимаешь? Идиотов нет, все жить хотят.

– Жить как биомусор?

Фиф падает на кровать и демонстративно утыкается в планшет.

Джана растерянно смотрит на подругу. Отвечать самой ей явно не хочется.

– Все не так однозначно. Я уже говорила: попадешь к нормальному и проблем не будет.

Нет слов. Просто… фантастика.

Беру полотенце и выхожу в коридор.

Душ не помог расслабиться. Нервное напряжение ощущается стянутостью в груди, по каждому пальцу словно пробегает ток.

Завтрашнее посвящение не идет из головы.

Что делать? Идти по комнатам в надежде найти единомышленников?

Нет, напрямую не стоит. Надо действовать аккуратно.

Наученная опытом первого дня просыпаюсь гораздо раньше. Спокойно умываюсь, принимаю душ и обмазываюсь кремом от шеи до пят.

Никакого специфического запаха на теле нет. Не вижу наморщенных носов, не слышу едких комментариев. Утро идет своим чередом.

Нэнси ждет меня на выходе из блока. Натягивает рукава серого вязаного свитера, надетого поверх белой рубашки. Из-за пасмурной погоды в корпусе прохладно.

Несколько переходов мы проходим молча, а на одном из поворотов перед нами появился тип, похожий на того парня, предложившего Нэнси пойти под него. Возможно это он и был: такая же толстовка, на голове капюшон.

Нэнси замедляется, намеренно отстает от него на несколько шагов. Пальцы сжимают рукава свитера.

– Мне страшно, – произносит она полушепотом. – Говорят, сегодня посвящение… Ты знаешь, что нас ждет?

Мотаю головой. Ничего хорошего нас точно не ожидает.

Взгляд Нэнси так и остается прикован к спине в черной толстовке.

Остальной путь до столовой мы идем без разговоров. Шум студентов заглушает мысли, дарит пресловутую видимость безопасности. Среди толпы кажется, что ничего случиться не может. Защитная реакция мозга. Обманчивая. В потоке людей легче воткнуть нож и скрыться, причинить боль и остаться незамеченным.

Нож – условный страх. Вонзается безжалостно, проворачивается, превращая плоть в месиво.

Отвратительные ощущения.

Ребята уже сидят за столом, мы с Нэнси занимаем те же места. Мишель приветливо улыбается. Я не успеваю поздороваться, улыбка слетает с его лица.

– Черт, у вас же сегодня посвящение, да?

– О-у, – тянет Рина и насаживает бекон на вилку, – сочувствую.

– М-да, – коротко и мрачно выдает Олдос.

– Кто-нибудь, объясните, что происходит на посвящении? – Нэнси, и без того бледная, сидит с огромными глазами.

Сжимаю вилку, тщетно успокаивая разогнавшийся пульс.

Рина со вздохом откидывается на спинку стула, по очереди смотрит на меня и Нэнси.

– Проверка на прочность.

– Моральную, – вкидывает Мишель.

– Физическую, – добавляет Олдос.

– Многие получают травмы, – продолжает Рина.

– Моральные, – кивает Мишель.

– Физические, – зубцы вилки Олдоса стучат о керамику.

Я взмахиваю рукой с тяжелым выдохом.

– Можете не продолжать.

Нэнси без лица ковыряется в тарелке, она словно надеется в ней раствориться.

У меня тоже пропал аппетит.

На другом конце столовой сидят преподаватели, среди них и Спенсер. Им ведь известно, что устраивают столичные. Они знают. И допускают, потворствуют издевательствам. Потому что сами наверняка были среди тех, кто устраивал «посвящение». Поэтому они к нам относятся не лучше.

Такой абсурд: заставлять, вынуждать поступать в Университет Амока, чтобы… Видимо, чтобы обеспечить столичных «игрушками». Развлечением на время учебы. Чтобы довести неприязнь к приезжим до первоклассного уровня.

Сквозь запах еды нос щекочет самый приятный аромат. Сложный, не поддающийся описанию. С множеством подтонов, один из которых, совершенно точно, миндаль.

Прикрываю веки от наслаждения. Внутри все восторженно поет.

В грудную клетку словно засунули жар-птицу. Она встрепенулась, расправила крылья, обжигая изнутри. Уронила пламенное перо в район желудка, еще одно упало в низ живота.

К центру зала, расправив плечи, идет Малин в окружении неизменной компании. Случайно сцепляюсь взглядом с Дрейком. Он усмехается мне, и Малин замечает это, следит за траекторией взгляда.

Бледно-желтые глаза будто просверливают дыру, сквозь которую бесконечно вытекает воздух, создавая дефицит кислорода. Сжимаю кружку, борясь с порывом подскочить с места и подбежать к Малину.

«Отвернись. Ну же!», – мой мысленный приказ нагло проигнорирован.

Не могу перестать смотреть. Это… чудовищная сила притяжения.

Крылья носа Малина подергиваются. Грудная клетка расширяется, заполняется кислородом. Он пытается учуять. Распознать запах, который случайно уловил в первую встречу, но… Отворачивается и садится за стол.

Без зрительного контакта натянутая пружина, готовая подбросить меня на месте, ослабевает. Только запах не исчез, он по-прежнему туманит разум.

За столом идет какое-то бурное обсуждение, а я пытаюсь отключиться от обоняния. Жаль, крем не блокирует запах истинного.

Учебное время утекало песком в огромных песочных часах. Так медленно, что казалось он никогда не закончится.

Стандартные предметы первого курса, ничего особенного. Не считая высокомерного отношения преподавателей, поистине достойного биомусора.

Радует, что занятия у нас и у столичных проходят отдельно. Слышали от старших курсов о крайне редких, но всегда запоминающихся совмещениях. Надеюсь, они не случатся в обозримом будущем.

Историю ведет Спенсер. Иронично: куратор биомусора рассказывает, как же мы докатились до такой жизни. Разумеется, через призму столичного: кривую, в трещинах и пятнах.

Когда случилась древняя химическая война, из восьми миллиардов людей на планете осталось примерно сто миллионов. Разбросанные по разным частям света, наиболее здоровые начали искать убежища. Появились общины, первые оплоты выживших.

Спустя некоторое время погибла еще треть, затем еще. Оставшиеся пятьдесят миллионов быстро сократили свою численность междоусобными столкновениями.

По известным данным, неточное количество оставшихся в живых едва доходило до пяти миллионов человек. Произошли мутации, превратившие запах в определение половозрелости. Тогда же появилось понятие «альфа».

Люди не стали оборотнями в прямом смысле, но и перестали быть «примитивными» – так обозначается человеческий вид до химической войны.

С того момента начался отсчет нашего времени. Из небольшого поселения вырос город, позже окрестивший себя столицей. Принято считать, что менее приспособленные и более слабые начали уезжать в окрестности, возводить регионы на земле, пригодной для жизни. Ее осталось не так уж много.

Я считаю иначе. Уезжают те, кто хочет не бороться за право жить, а просто жить. Создавать семьи и растить детей вне системы.

– Будьте благодарны за возможность находиться здесь, в университете Амока, – зачем-то произнес Спенсер в конце лекции.

Сдерживаю презрительный смех, выходя из аудитории.

Быть благодарной за возможность быть униженной? Потрясающе.