Ellen Fallen – Психея. Забвение (страница 20)

Я закрываю макбук, отодвигаюсь от стола и наблюдаю за метаниями женщины. Вообще, Химена интересная, есть в ней что-то от знаменитой художницы Фриды Кало. Крупный и не очень женский нос, большие карие глаза и густые разлапистые брови. Прическа всегда заплетена в аккуратную косу, собранную в «корзинку», а длинная юбка, с которой она не расстается, непременно должна шуршать, напоминая мне другую героиню романа Маргарет Митчелл — мамушку. Светлый топ с широкими лямками выглядит застиранным, но чистым, и я поражаюсь, когда это женщина умудряется все успевать. Вести хозяйство на два дома, работать домработницей, ко всему прочему, еще и участвовать в общественной жизни города.

— Прости, я тебе мешаю? — Она оборачивается так неожиданно, что я подаюсь вперед, будто не расслышала. — Ты работала, а тут я со своими проблемами.

— Нет, что ты. — Взмахиваю руками и убираю в сумку макбук. — Уже глаза болят от букв. Ты можешь забрать эту скатерть, если тебе так будет удобнее.

Я застигнута врасплох, меня поймали на пристальном рассматривании, будь я сейчас в Америке, мне могли бы предъявить обвинение.

— Это же день мертвых, — вздыхает она. — Это была скатерть моей прабабушки. — Поджимаю нижнюю губу, в этом я ей точно не помощник. — Но пока ты можешь рассыпать лепестки оранжевых бархатцев перед дверью.

Она указывает на коробку, мне приходится привстать и открыть ее. Коробка доверху заполнена несчетным количеством оранжевых лепестков, обладающих резковатым запахом. Сейчас я замечаю множество портретов незнакомых мне людей, они составлены на широкой скамье, в хаотичном порядке. Химена продолжает копаться в ящиках, то и дело возмущаясь халатности. Обхватываю коробку, прижав ее к правому боку одной рукой, и выхожу за двери. Набираю полную ладонь лепестков и сыплю, то тут, то там, как придётся. Мне не известно, для чего мусорить на дорожках, поэтому стараюсь попасть на траву, таким образом, дом останется чистым. Деревья шумят над моей головой, листья по-своему переговариваются друг с другом, пока я бесцельно раскидываю цветы.

— Не так, ми сиело. — Химена обладает ужасной способностью передвигаться почти бесшумно. — Набираешь их и сыпешь на дорожку, густым слоем и так до самого поворота, пока не увидишь другие тропинки, ведущие из домов.

Слежу за ее пальцем, куда указывает Химена, действительно, впереди виднеется крупное оранжевое пятно.

— Вы же не разуваетесь в домах, потом все будет измазано соком лепестков. — Мне явно не понять местный менталитет и традиции.

— Бархатцы показывают дорогу мертвым к дому, она должна быть легкой, и поэтому, чем гуще, тем лучше. А за пятна не беспокойся, мы делаем так каждый год. — Она всплескивает руками, будто снова что-то забыла, и уходит в дом.

Странная традиция, для человека из другого государства немного дикая. Мертвые приходят в их дома, пока они горланят песни и танцуют. Я рассыпаю так, как она сказала, выхожу за ограду и продолжаю работу, несмотря на то, что те самые соседские дети все еще играют перед моим домом. Делаю вид, что сосредоточена на своем деле, но ощущаю их страх, самые маленькие тут же убегают в свои дворы, а постарше начинают шептаться. Ненависть осязаема, когда это делают взрослые, у тебя есть определенный щит, защита, но дети… Они искренние в своем страхе и ненависти, кинжалы врезаются в твою спину независимо, хочешь ты этого или нет. Все еще сосредоточенная, я дохожу до конца дорожки и вытряхиваю остатки лепестков из коробки, оставляя ее около ближайшего мусорного бака, наполненного такими же по размеру и цвету.

Возвращаюсь к дому, пока передо мной не вырастает чья-то тень в замусоленном и покрытом пятнами фартуке, вынуждая остановиться. Высокая мексиканка, с глазами своего умершего сына стоит передо мной, заламывая руки, нервничая.

— Я знаю, что ты не виновата, — говорит она, едва не плача, — и хочу тебя попросить от его лица.

— Внимательно слушаю, — отвечаю ей, замечая, как она лезет в глубокий карман своего фартука и достает фотографию в круглой рамке. — Что мне с этим сделать?

— Поставь на стол вместе со всеми фотографиями, он хорошо к тебе относился и хотел бы, чтобы ты его помнила. — Она протягивает мне рамку. — Всегда ставь ее. Не забывай моего ангела.

У меня нет слов, беру круглый предмет и рассматриваю улыбающееся лицо симпатичного Матео, размахивающего широким сомбреро. Киваю ей, не очень понимая, куда именно поставить и что делать. Но и отказывать не хочу, раз она считает, что так нужно. Она ждет, не собираясь уступать мне дорогу, я, в свою очередь, не хочу наступать на лепестки для мертвых.

— Обязательно поставлю, — отвечаю матери ребенка, успокаивая.

— Всегда ставь и своих родителей. Это важно, — убеждает она меня, внутри разливается пустота, черная и липкая, от воспоминаний о моих маме и папе.

— Хорошо, — бесцветным голосом говорю, женщина немного сдвигается.

Как только обхожу ее, она касается моей руки, затем отдергивает ее. Глаза матери Матео, наполненные болью, краснеют, она сутулится и обнимает себя руками.

— Он хотел стать таким же, как ты. Исследовать для того, чтобы найти всех пропавших детей. Чтобы каждая мать смогла придать тело земле, — голос ломается, звучит сдавленным, женщина пытается взять себя в руки.

— Мне очень жаль. Я знаю, что такое боль утраты. — Кладу свою ладонь на ее плечо и сжимаю его. — Я буду помнить.

У меня нет сил стоять рядом со всхлипывающей матерью, снова ныряя в глубины своей трагедии, не могу позволить мраку заполнить меня всю и утащить в ад одиночества и неведения. Возвращаюсь домой, крепко сжимая в руках рамку с фотографией. Химена стоит спиной ко мне прямо на входе в дом, перед ней широкая лавка, та, что стояла на кухне. Она застелена красивой скатертью с национальными узорами. Поверх нее расположены разного размера рамки с фотографиями ее предков. Рядом с ними рассыпаны бархатцы, придавая фотографиям торжественный вид. Тарелки, которые она расставляет напротив каждой фотографии, заполнены сахарным печеньем и конфетами. Придвигаюсь ближе к ней и ставлю в середину фотографию погибшего мальчика, она удивленно разворачивается и смотрит мне в глаза.

— Пусть он не ваш родственник, но был моим маленьким другом, — сдавленно говорю я.

Женщина не спорит со мной, идет в дом за еще одной тарелкой и ставит напротив фотографии Матео, я сыплю лепестки и поднимаю одну из свечей.

— Что будет, если фотографию мертвого не поставить? — спрашиваю Химену и зажигаю свечу.

— Он умрет. Смерть после смерти. Это гораздо страшней. — Понимающе киваю. — Ты не привыкла к подобному?

С улицы доносится громкое пение и мелодия, исполняемая на гитаре. Грустная улыбка касается моих губ.

— Мы придаем тело кремации, распыляем прах там, где желал усопший, и на кладбище остается только надгробие, без человека, лежащего под землей. Мы приходим к мертвым спокойно поговорить, чем-то поделиться… У вас все иначе. — Ставлю свечу на тарелку между сладостями и отхожу в сторону.

— Мы рады, что наши родственники спускаются к нам с небес. Это единственный день в году, когда мы можем поделиться с ними нашей любовью, и они ее почувствуют. — Женщина внимательно следит за моими эмоциями, сменяющимися одна за другой. — Ты могла бы поставить фотографию своих родителей рядом с нашими предками, у них будет возможность вернуться на один день и увидеть тебя.

Я осматриваю все рамки и людей, когда-то радовавшихся жизни, дышащих этим воздухом и наслаждавшихся каждым днем. Наверняка однажды они тоже стояли напротив подобной этой скамьи и расставляли фотографии, с любовью рассматривали своих родных — теперь уже умерших родственников. Внутри меня разрастается темная дыра.

Ничего не ответив женщине, я захожу в дом, поднимаюсь по лестнице и закрываю двери в свою комнату. Это слишком тяжело — объяснить те чувства, живущие внутри меня. Единственное хранилище для воспоминаний — это моя голова и альбом со старыми фотографиями, несколько пленок и личных вещей. Все остальное превращается в тлен, не нужное барахло, тянущее меня на дно, в тот самый день, когда я увидела их мертвыми. Что-то колет в грудной клетке, сердце гулко ударяется, затем еще раз и замирает в ожидании, стоит только подумать о том, что мне пора их отпустить. Оставить все происходящее и продолжать жить. Я не одна испытываю это чувство потери.

Двери с тихим скрипом приоткрываются, высокая фигура мужчины застывает в проеме. Грант оценивает в целом ситуацию, его обычно тщательно уложенные волосы немного взлохмачены, а непривычная одежда делает из него слишком обычного человека.

— Грустишь? — Уголок его губ дергается, но застывает, стоит нашим глазам встретиться. — Могу я побыть рядом с тобой?

Киваю ему в ответ, ведь нет никакого шанса выгнать этого мужчину. Он все равно поступит по-своему. Удобнее устроившись на кровати, снимаю с себя домашнюю обувь, осознав, что превращаюсь в неряху. На пол осыпаются несколько лепестков желтого и оранжевого цвета, в горле застывает ком отчаяния. Грант садится рядом, наклоняется и подбирает один лепесток, крутит в пальцах, затем подносит к носу, вбирая в себя запах бархатцев.

— Я видел фотографию ребенка. — Он хмурится. — Она отличается от всех стоящих на столе своей новизной. И я никак не могу взять в толк…Тебя чуть не убили из-за этого мертвого мальчика. Унижали. Обвиняли. А ты снова помогаешь его душе вернуться на землю? Обещаешь помнить?