Элла Чак – Тайна трех (страница 70)

Перебирая ногами, я перешла на бег по траволатору, пока не сравнялась с участком фотографий выпускников, преподавателей, меценатов. Мой глаз самопроизвольно дернулся.

Вот же она. Вот «Яна»! Собственной персоной. Светлые волосы струятся по плечам. Короткий подбородок, заметные скулы, почти квадратные. Нежная кожа, тонкие губы, взгляд с прищуром. Она улыбалась девчушкой, но взирала на мир старухой.

Истинная Алла – непобедимый враг. Что может таиться в голове у такой девушки? Как мне ее победить?

– Стать такой же, как ты…

Диплом, медаль и кубок мне за эту догадку!

Коснувшись снимка, я утвердительно повторила:

– Я стану такой же, как ты.

Забрав школьные бумаги, я сунула папку в рюкзак. Поглубже. Туда, где на дне лежал фотоснимок из восьмого класса с Аллой… и как же, черт побери, мне хотелось разрезать его зигзагом!

В следующий раз я смотрела на школьную фотографию Аллы у себя в комнате в Нижнем с занесенными над снимком ножницами. Что произойдет, когда я ее отрежу? Еще немного – и я натяну блондинистый парик и выкрашу губы алой помадой, которую мне в руку пихнула Воронцова на своей защите.

С кухни раздался вопль мамы, и, отложив колюще-режущий предмет, я пошла посмотреть, что там.

В белом фартуке с огромным бантом на пояснице мама кружила по кухне. В раковине лежала поварешка, видимо, она выронила ее. Быстро заменив, на одном половнике мама не успокоилась и опустила в кастрюлю сразу три.

Я и не знала, что у нас их столько.

– Кирочка, ты уже вернулась от Светы?

Кажется, она даже не заметила моего пятидневного отсутствия.

– Хочешь кушать, дочка? Я испекла десять сырников. А сейчас буду тушить три кабачка, пять баклажанов и одну тыкву.

– Я буду два сырника, и, – сделала я паузу, продолжая буравить взглядом ее спину, – мне две ложки сахара в чай. И пить я его буду из двух чашек сразу.

– Кира…

– Из двух чашек, с двумя ложками в каждой, и воду вскипячу в двух чайниках. Дважды!

Не знаю, какую именно Аллу в тот момент я косплеила, но какое-то серо-алое семечко проклюнулось внутри меня. Не одной же герани цвести в этих стенах?

– Ира… что ты… говоришь… что ты такое… говоришь… – гнусавила мама, и я видела, как у нее опухает нос.

Она тянула за тесьму идеально белого фартука и обласкивала взглядом подросшие цветы герани, на которых рисовала невидимый прицел в надежде цапнуть парочку кашпо и убежать.

– А что не так? – позволяла я все больше вселяться в себя «Алле».

Я подошла к ней вплотную:

– Я же Ира, мамочка. Я могу говорить все, что захочу. И считать до двух. Два, – расхохоталась я, – любимое число Владиславы Воронцовой! Она все рисует по два, – переместилась я за спину матери, закрывшей руками уши. – Два слона, два платья, две вазочки, две бабочки, две елки, два апельсина, – раззадоривала я ее все сильнее. – Дважды два… двадцать два…

– Прекрати! Остановись!.. Замолчи, слышишь? Замолчи!

Мама схватила с подоконника герань, но горшок выскользнул у нее из пальцев. Черная земля волной окатила нам ноги. Она взялась за следующий, но этот уже выбила у нее из рук я сама. И третий, и четвертый, и пятый.

Мать металась по квартире в бешенстве. Она схватила из ванной таз, потом отбросила его, сменив на ведро, сунула в него тяпку. На улицу она выбежала прямо в тапочках, нацепив пальто и шапку.

Герань мама тоже раздобыла. Я знала, что она возьмет ее отсюда. Видеть не могла эти горшки, а она выставила новую рассаду поверх тубуса с картиной. Удобная получилась полка – на полсотни новых горшков.

Спусковой крючок пусть не спущен, но придавлен – сегодня я выясню, куда она сбегает. Куда она отвозит герань. Алла не боялась играть нами, и я не буду. Превратив в игральную фигуру меня, реальность стала и мне игровой площадкой.

На улице мама пробовала остановить такси, но машины только гудели и объезжали женщину в распахнутом пальто и домашних тапочках, с ведром, тяпкой и горшком герани.

Тогда мама побежала. Потом села на автобус, чуть позже спустилась в метро. Она не замечала меня в соседнем вагоне, отгороженную стеклом. Через полчаса я заметила – что-то не так. Мы ездили… долбаным зигзагом!

Вверх и вниз по городу, слева направо и обратно. Я уже была готова погасить в себе запал «алого» фитиля и подойти к ней, но тут мама вышла из метро и целенаправленно двинулась вдоль домов. Продолжая прятаться за припаркованными машинами и углами, я торопилась следом.

Не знаю, какой будет конечная цель маршрута, но вот уже десять минут она стояла напротив детской площадки. Стояла и смотрела на играющую ребятню.

– Детская площадка.

Я достала из рукава куртки красную помаду, которую мне отдала Алла под шпилем МГУ. Я видела такую же во сне, когда уснула в повязке из крапивы и оказалась в том самом дне. Площадка, классики, Алла, я, Макс, наши родители. Мама Аллы достала помаду из сумочки. Ту самую, которой Алла нарисовала круг с плюсом в клетке классиков.

– Вы тут с ребенком? – услышала я голос женщины, приблизившейся к моей ненормальной маме. – Не надо тут стоять и смотреть. Уходите, женщина. Идите, куда шли.

– Но я…

– Что? У вас ребенок здесь? Сын, дочка? Где? Кто?

– Они? – переспросила мама, совершенно не понимая сути вопроса.

– Так, женщина! Иди-ка ты давай, пока полицию не вызвала.

И это был второй раз, когда я чуть было не выпрыгнула из засады, чтобы «найтись» и увезти мою особенную мать домой.

Только не успела. Она побежала прочь, сливаясь с темнотой.

Мелькала только ее желтая шапка в ярких треугольниках фонаря и прыгающий куст герани. И тут произошло самое неожиданное. Я ждала, что мама приведет меня к какой-нибудь секте, своему любовнику или в подпольный игральный клуб.

А она привела меня… к храму. Перекрестилась и пошла по ступенькам наверх.

Я вошла следом, еле сдвигая тяжеленную дверь.

Пахло приятно, и было тепло. И свет был таким, как я люблю. Больше выключенным, чем включенным. Осмотревшись, заметила маму. Она стояла на коленях возле непонятного мне золотого прямоугольного ящика, за которым возвышался высокий крест с распятием. Рядом с ней лежало перевернутое ведро с торчащей тяпкой и накренившийся горшок с геранью. В каждой руке мама держала по свечке. То есть она держала ДВЕ свечи. Губы ее что-то быстро-быстро шептали, пока талый воск обволакивал пальцы, но она его совсем не замечала.

Я попятилась к ларьку с товарами, обращаясь к сотруднице в белом платке на голове:

– Что это?

Спросила я, похоже, сразу обо всем: что происходит, что это за место, что делает эта женщина?

– Это канун. Женщина молится за души усопших. Попросила две свечи, отдав свой кулон вместо денег, и молится. Я не хотела брать, но она его попросту бросила на прилавок, – ответила служительница.

– Это моя мать.

– Вот возьми, – вернула мне женщина материнский кулон. – Часто ее здесь вижу. Часто. За упокой и ставит только. И всегда две свечки.

– Две? – не могла поверить я.

Моя мама не переносит число «два». Не произносит вслух, перепрыгивает при счете. Даже двух оборотов кудрей в ее прическе не будет, а тут я вижу ее в храме с двумя свечами в руке.

– Помолись вместе с мамой за души усопших. За обе ушедших души.

– А кто умер-то? – задала я единственный резонный вопрос, для которого не нужно было вселять в себя никакой дух Аллы. – Кто усоп?

Глава 20

Пара на пару

Стоило выйти на ступеньки церкви, порывы октябрьского ветра сорвали с головы мою огромную вязаную шапку. Если б не пришлось за ней гнаться, ноги бы так и вросли в цемент и бетон, превращаясь в камень, наливаясь свинцом.

Моя мама ходит в церковь.

Она молится за усопших.

У нее в руке две свечки.

Чтобы избежать ступора вперемешку с панической атакой под присыпкой маниакально-депрессивного синдрома, я начала решать задачу поступательно. Первое, что нужно сделать, – подобрать шапку.

Обежав машину, подняла ее с асфальта, отряхнула от жухлых листьев и первой слякоти, водрузив обратно на голову.

Второе – позвонить папе. Шли длинные гудки, но абонент все-таки ответил, что с моей телефонной трубкой происходило нечасто в последнее время:

– Алло.