Элла Чак – Тайна трех (страница 71)

– Пап, я около храма. Там внутри мама.

– Где вы?

– Улица Щербакова, тринадцать. Ты приедешь?

– Что с мамой? Ты с ней рядом?

– Нет… – Пауза. – Мама сидит на полу, – снова пауза, – с двумя свечками в руке. Ты мне скажешь? Скажешь, кто усоп? За чьи души она молится?

– Кира, оставайся там. Я еду. Где ключи… куда я ключи дел… Ты меня слышишь? Никуда не уходи!

По моим щекам текли спокойные слезы. Пока мы говорили, я шла. Просто шла.

Я не могла оставаться. Чувствовала, что погружаюсь в преисподнюю лжи и тайн, что не осталось для меня исповедальной истины и правды – ни в типовой двушке, ни в атмосферном поместье. Родители, парни, подруги… я сама – что из всего этого настоящее?

Если Алла – стопятидесятилетний кактус Пуйя под медным куполом оранжереи, то я – герань на дне эмалированного материнского ведра.

– Пап…

– Ты плачешь? Кирочка, не плачь. Я еду. Только не клади трубку.

– Не называй меня «Кирочка», не называй, пожалуйста! Ненавижу так…

– Кира, все будет хорошо. Остановись и никуда не уходи от храма.

– Я не могу.

– Можешь. Говори со мной. Найди лавочку, если не можешь стоять. Сядь и говори со мной.

– Нет времени. У него нет этого времени, пока я тут буду сидеть! – закричала я. – Что она с ним сделает? Что? Какие пытки придумает?! Куда она его дела?

– О ком ты? У кого нет времени?

– У объектов, папа. У объектов, которых она превратила в уравнение. Она знает все, – перешла я на шепот, – Алла знает все. Все, что я сделаю. Все, что скажу! Куда полечу журавлем! Может быть, она здесь, – начала я озираться по сторонам. – Или нет! У нее же призраки. Серые призраки! Наверняка она украла их и видит нас прямо сейчас!

– Кира. Мы… мы поговорим. Клянусь, мы поговорим, и все решится. Я еду. Расскажи мне про призраков. Чьи они? Кого ты видишь?

Я уловила нотки его особенного тона «светской беседы», что он вел с мамой, когда ей по телефону еноты звонят.

– Ты думаешь, я свихнулась, как мама?

– Нет, конечно. Ты не свихнулась. Я делал все, что мог, чтобы ты…

– Чтобы я не узнала правду.

– Чтобы ты не сошла с ума, как твоя мать. Я пробую защитить тебя!

– Я свихнусь от этого… Свихнусь от молчания и лжи. Пора…

– Нет, Кира, не вешай трубку!

Но я сбросила звонок, читая сквозь пелену слез сообщение от Антона.

«Даров! В уравнении Аллы, там столько всего намешано. Я не все понял, но похоже на смесь растительного атропина белладонны и галлюциногенов. К5С(2),2А∞G3, этот кусок – это формула цветка. Называется «Борец». Все части растения содержат аконитин. Борец еще «ведьминым цветком» называют. Или матерью-королевой ядов. Он вырос на месте гибели бога Тора, победившего ядовитого змея и отравившегося от его укусов. На Руси против свадебных наговоров применяли. В мифах борец – атрибут богини Гекаты. Геката властвует над духами и чудищами. Она посылает ночные кошмары из подземного царства».

– Геката, – повторила я, – имя ее хорька… Алка, даже здесь ты оставила подсказку…

Она назвала хорька именем богини из преисподней. Разве можно быть Аллой еще больше?

Я читала дальше:

«Аконитин ядовит. Он вызывает поражение головного мозга. От него или кома наступит, или галлюцинации, или амнезия, или сердечный приступ, помешательство. Да что угодно! Это же только один компонент, а намешано их там штук пять. В природе знаешь сколько ядов? В России больше четырехсот видов смертельно ядовитых растений. В этой штуке намешано несколько. И что-то нерастительное тоже есть. Я думал, это случайный набор элементов. Но получить его можно так же случайно, как ударить по клавишам пианино и лунную сонату проиграть. Пока это все, что нарыл. На связи. А. К.».

Вытряхнув из рюкзака барахло у себя в комнате, я подобрала вырванные из газеты фотографии лже-Аллы, Кости и школьную фотографию настоящей Аллы. Приклеила их грубо крест-накрест скотчем прямо по обоям. В центре Костя. Слева лже-Алла – блондинка с прямыми волосами. Справа настоящая – блондинка с кудрявой копной.

Над ними детское фото, которое отдала Воронцова, на котором были я, Максим и Алла. Внизу вырванный профессором листок с уравнением, объект mi2 обведен ружейным прицелом.

Я подчеркнула ту часть, что расшифровал Антон, выяснив про ядовитое растение.

– Борец. Ядовитая трава, вызывающая галлюцинации, амнезию, помешательства и сердечные приступы. Но как ты отравила им Костю? Он ничего чужого не пил и не ел. Мы больше суток провели вдвоем и питались одним и тем же. А потом он открыл кому-то дверь, думая, что принесли завтрак… и пропал. Что же ты изобрела? Почему сказала, что все это ради меня?

Я стучала пальцами по детской фотографии. На той площадке собрались мы все: Костя отмечал день рождения с одноклассниками, мои родители и Воронцовы устроили пикник. Алла, я и Максим играли с другими детьми, ели именинный торт Кости.

– Ты все спланировала… И взрыв на трассе. Его ты тоже придумала? Костя мог умереть, если бы остался в машине. Или здесь накосячил Максим?

Я листала фотографии, снятые на телефон в резиденции Воронцовых.

– Чем ты шантажировала Максима? Почему он покладисто исполнял свою роль? И так искренне, – усмехнулась я.

Смешно вспоминать, как я представляла нас парой, хотя… идеально сложенный пазл никуда не исчез. Почему-то раньше я не пробовала соединить себя и Костю. И сейчас тоже не могла. Я не хотела знать правду, как цыганка, не желающая знать свое будущее.

Хватит верить пазлам. Уже поверила в Максима – и что из этого вышло? Кем он оказался? Приперся в Оймякон с Роксаной при первой же возможности.

«Не верь ей…» – усмехнулась я в мыслях. Поцеловать меня на кухне ума хватило, а сказать, что невеста Кости – подставная актриска, что его сестра на самом деле та, что называет себя Яной, что мое имя зашифровано в уравнении, просчитавшем мой с Костей роман, – нет!

Или, услышав такое, я бы протянула ему флягу физраствора, чтобы прочистил ею свой воспаленный мозг?

Не та сестра, не та дочь, не тот парень – все вокруг Воронцовых оказалось выдумкой, а не истиной.

– Двойки, – размышляла я про главное в уравнении, перевести mi на человеческий язык я не могла, но двойки определенно не были случайными.

Моя мама ненавидела цифру «два», а Владислава Воронцова все полотна изрисовала парами.

– Полотно, – обернулась я к двери, – тубус, который прислала мне Яна… а на самом деле истинная Алла.

Алла во мне подсказывала, что нужно срочно увидеть картину. Если уж имя хорька – имя королевы ядов и ночных кошмаров – было частью загадки, то и полотно не может «промолчать».

Его ведь даже не я выбирала. Воронцова хотела сделать подарок, и, отнекиваясь, я ляпнула: выберите сами. И выбор был сделан. Аллой.

Схватив на кухне несколько ножей подлиннее, я выбежала в подъезд и принялась кромсать, рвать и прокалывать синий тубус, опрокидывая с него горшки герани, что раскалывались на равные половинки.

На шум выбежала тетя Зина с зажатой в зубах незажженной сигаретой.

– Чего расшумелась? Ночь-полночь! Кира, чего горшки раскидала-то? Мамка расстроится. Тяпку схватит!

– Теть Зин! – распрямила я спину, стирая со лба испарину. – Кто у нас умер?

Будет смешно, если ответ все это время был вот тут – в чертогах головы соседки-сплетницы.

– В доме, что ль? Так годовщина с похорон у Волковых четвертого числа, Самсону Андрианычу за девяносто перевалить-то с месяц не успело, как он…

– Нет! В моей семье!

– Никто у вас не умирал. Только дед один. Муж бабки твоей. Так он старый был. А вы как переехали с Солнечногорска, так живете здеся, ни разу никого не схоронив.

– Это было в Солнечногорске… не здесь… Конечно, поэтому я не помню…

– Чевой было-то, Кира? Чевой там было-то?

– Горе. Тетя Зина, там было горе, которое они хотели забыть, а я хочу вспомнить.

Я уже раскромсала левый край, где располагалась крышка тубуса.

– Линолеум-то тебе зачем?

– Это картина. Там внутри свернутая в трубу картина. С подсказкой, кто умер!

Из двух соседних дверей слева от тети Зины выглянуло несколько любопытных голов.