Элла Чак – Тайна трех (страница 22)

– Маман, меню, – протянул он ей тяжелую папку в коричневой обложке с золотыми уголками, что лежала перед каждым из нас. – Ты не посоветуешь Кире, что выбрать? Бабагануш или поркетту?

Невесомым прикосновением скатерть ласкала напольную мраморную плитку вокруг нашего стола. Такими же едва ощутимыми прикосновениями Владислава Сергеевна перевернула страницы меню. Свободную руку она оставила поверх ладони дочери, не отпуская ее ни на минуту. Раз двадцать Воронцова уже поправила волосы дочери, шепча поближе к слуховому аппарату, как сильно любит свою малышку.

Дважды Сергей Владиславович пытался отвлечь супругу светской беседой, но это помогало на короткие мгновения, и после каждой паузы в беседе Владислава Сергеевна принималась снова теребить волосы дочери, шепча ей про свою любовь и то, как сильно она без нее скучала.

Уверена, Максим специально-случайно уронил фужер, пробуя переключить внимание матери, но та не повела и глазом в его сторону. Моя бы точно среагировала! Когда она впадала в ступор, отец делал что-нибудь… громкое или странное. Как-то раз начал петь посреди улицы, когда мама замерла напротив витрины «Детского мира» (на пятьдесят минут!), ну а посуда расколачивалась о полы и стены нашей квартиры дважды в месяц.

Алла не подавала «признаков жизни» возле Воронцовой, смиренно слушая ее шепот. Тугой воротничок ее крапивьей блузки, застегнутый тысячей пуговок, покрылся темными пятнышками пота.

Костя попросил официанта усилить кондиционер, но не посмел тронуться с места, чтобы «отобрать» свою невесту у ее матери. Видимо, это было бесполезно, что доказывалось не раз на прошлых ужинах.

На бледном лице Аллы застыла кукольная маска отрешенности, и примерно с таким же выражением лица я уставилась в перечень блюд: поркетта, кюфта, вонтоны и кукси, бабагануш и пастрами. На десерт предлагалось жареное молоко. Пить его или есть? Может, жареное молоко нужно писть и епить?

«Котлеты», «кофты», «батоны»… что все это означает в переводе с богатого? Кукси и бабагануш из меню звучали для меня кулинарными ругательствами.

Алла подняла со скатерти вилку и принялась водить ею туда-обратно, изображая полет с поворотами.

– Заткнись… – вдруг выдавила Алла сквозь стиснутые зубы. – Закрой рот! Ты дура! Хватит! – крича, схватилась Алла за голову, сдавливая свои виски.

А у нее-то что за аллергия? Чего их так кроет? Ландыши на завтрак жуют?

– Дочка, остановись! Святые угодники, да что с тобой? – пробовала приблизиться к ней Воронцова, но Алла ударила мать по руке острием вилки.

– Не прикасайся! Не трогай! Хватит меня трогать!

И Максим говорит мне, что у Аллы нет никакого диагноза? Даже моя мать не пробовала проткнуть нас с отцом своими тяпками.

Я увидела, как Сергей Воронцов сдавил обоими кулаками пару столовых ножей, багровея в тон свекольному бабаганушу, что стоял перед ним.

– Алла, – произнес Воронцов, пока Владислава оценивала урон своему здоровью.

К счастью, вилка угодила в ее янтарные браслеты и почти не оцарапала кожу.

– Алла, – повторил Воронцов, – возьми себя в руки, или мы сейчас же уйдем.

– Она дура… – шептала Алла, – она не останавливается…

– Все хорошо? – подскочил к нам менеджер, устанавливая в центре стола вазу с букетом красных цветов. – Цветы для Аллы Воронцовой! Прошу, прошу!

Взглянув на букет, Алла рухнула на пол, раскинула руки и застонала:

– Боже, сохрани, Боже, помилуй нас, грешных! Что я наделала! Боже, спаси меня!

– Алла, быстро поднимись! – приказал Воронцов, хватая дочь за плечо, но та орала во все горло, вырываясь.

– Не кричи на нее, Сергей, – вступилась Воронцова за дочь, – ты знаешь, что она особенная! Не трогай ее!

– Официант! Воды дадут или нет? – переключился Воронцов на персонал, пробуя перекричать истерику дочери, а заодно не рухнуть рядом с инфарктом, который, судя по его вздувшимся венам и лопнувшим в глазах сосудам, был на подходе.

– Костян, сделаешь что-нибудь? – вытолкал его Максим из-за стола.

– Можно мне пять! Всего пять! Минут! Тишины! – взорвался Воронцов, швыряя меню в центр стола, опрокидывая вазу с красным букетом.

Кровавые бутоны рухнули на руки Аллы. Она отшатнулась, словно ее окатило кислотой, а не водой, и заголосила громче:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и всегда, и во веки веков!

Костя пробовал поднять Аллу с пола, Владислава Воронцова обмахивалась меню, ее супруг хлебал воду из опрокинутой вазы, рядом оказался только Максим.

Нужен был отвлекающий маневр, чтобы вывести Аллу из ступора. Нужно было сделать что-нибудь… парадоксальное.

– Подыграй мне, – развернула я к себе Максима, – только не вырывайся.

– А? – не понял он.

– Алла! – крикнула я, и как только наши взгляды с ней пересеклись, повернулась к Максу, нацеливаясь на его губы, успев проложить взглядом путь, по которому вот-вот рвану.

Глаза Максима рухнули в ответ к моим губам сапсаном, атакующим голубя на скорости пикирования в триста пятьдесят километров в час. Его рука придерживала мой подбородок, пока губы медленно, а потом все более настойчиво и быстро впивались в мои. Он прижал меня к себе с такой силой, что я еле могла сделать вдох.

И пазл сошелся.

Миллиметр к миллиметру. Молекула к молекуле. Атом к атому.

Каждый кусочек моего рисунка продолжился в нем – в его рисунке. Не стало вокруг ни Аллы, ни застывшего в оцепенении Кости, ни оторопевших Воронцовых, официантов, гостей, исчезли мраморные полы, нарядные столы и скатерти. Осталась лишь сплошная невесомость, от которой меня укачало. Или это произошло от асфиксии удушающих объятий Макса?

И почему из всех парней, кто звал меня на свидания, я выбрала самого сложного, родом из странного дома, из моего детства, оставшегося в беспамятстве?

– Аминь… – выдохнула Алла, когда Максим разжал сначала губы, а после и объятия, выпуская меня.

– Сыночка? – вернулась как ни в чем не бывало к обсуждению меню Воронцова, как умеют делать только члены высшего общества, – мир вокруг рухнет, а они продолжат заказывать шампанское и дегустировать икру, раздавая поручения персоналу. – Ты будешь кушать бабагануш, сынок? Или заказать тебе вонтоны?

Притихшая Алла сидела на полу, перебирая красные цветы. Один только Костя переводил взгляд то на меня, то на Максима, как будто ему заклинило шейный нерв в трясучке. Туда – обратно. Туда – обратно, пока не вспомнил, что надо бы вернуть свою невесту как минимум на стул, если не получается «в нормальность».

И что-то в этом взгляде Кости мне определенно не понравилось.

Бабагануши и вонтоны мы ели в тишине. Кто-то время от времени просил передать солонку, салфетку или зубочистку.

– Кира, – вытер пухлые губы Воронцов-старший после того, как Алла трижды ударила вилкой по пустой тарелке, отказываясь есть. – Хочу сделать тебе подарок. Я дарю такой всем, кто попадает под мое особое покровительство. Многие годы я знаю твоего отца. Ты мне как дочь. Любая твоя проблема – моя проблема. Любой успех – моя гордость. Прими в дар от нашей семьи эту вещицу.

Он достал из кармана небольшую коробочку, но протянул не мне, а Максиму.

– Пусть сын тебе поможет. Ему сподручней.

Приняв коробочку у отца, Максим распахнул крышку. Алла вздохнула, перестав стучать по тарелке, но я не поняла – печально или счастливо. Тогда я поторопилась посмотреть на Костю. Он выглядел белее скатерти с такими же алыми пятнами на шее, что оставили красные шлепки цветов после быстрой уборки нашего столика персоналом.

Из-под поднявшейся крышки на меня смотрело пухлое золотое кольцо. Точь-в-точь такое, как на мизинцах Кости, Аллы и Максима. А что, если… что, если на нем тоже есть гравировка?

– Какая красота, – произнесла Владислава Сергеевна, очевидно озвучивая слова, что должна была произнести я сама. – Ну же, Максимушка, чего ты ждешь! Помоги Кирочке с кольцом! Оно на мизинчик.

– Как скажете, маман.

Страх. Вот он. Я снова увидела ужас во взгляде Макса.

Максим поднял малюсенькое колечко и направил его в сторону моего пальца. Оставалась какая-то пара сантиметров, когда скользкое круглое золото решило сбежать из его дрожащих пальцев. Троекратное «дзынь» затихло в пучине волн белоснежной скатерти под нашими ногами.

Вся кровь с лица Максима схлынула в остатки его свекольного бабагануша.

– Я достану! – прокричали мы с Костей, синхронно нырнув под скатерть.

Мы оба оказались на четвереньках под огромной круглой столешницей. Фонарик его мобильника подсветил сбежавшую прелесть Воронцовых. Кольцо отразило свет тысячей зигзагообразных волн.

Костя озирался на сияние, произнося:

– Шепот солнечного ветра.

– Чего? – не догоняла я.

– Полярные сияния, по легенде, шепчут голосами предков.

– Безумие, – только и выдавила я.

– Это сплошное сумасшествие, Кира.

Он спрашивал или утверждал? Нужно ли мне сумасшествие Воронцовых? Или сумасшествие – брать это кольцо?

– Я живу в сумасшествии всю свою жизнь, Костя. Почему не добавить еще немного?

Он держал кольцо между большим и указательным пальцами. Я понимала – у нас нет времени. Сколько по протоколу хорошего тона позволено оставаться под столом с чужим женихом и малознакомым парнем в окружении воронцовской обуви и плотно стиснутых коленей?