Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 75)

– Идем дальше, – отодвинула я нож, словно курильщик сигарету в одну минуту первого, после того как решил завязать в двенадцать ночи.

Мы шли еще десять минут. Потолков в лабиринте не было, и я смотрела на плывущие по синему небу треугольные пики сосен. Словно стражники, они пытались защитить свою снежную королеву, оставившую (мне, нам, людям?) свой посмертный квест.

– Второй поворот! – оповестил Кома, снова останавливаясь. – Здесь пять развилок. Видите, везде веревки проложены. По ним передвигаются команды. Есть карта, куда заносятся ранее не изученные изгибы. Тут же ж то круглые рулетки вертятся, то прямоугольная классика. Есть участок, где под землю лестница ведет, и там тоже – лед.

Он достал планшет и включил видео, показывая:

– А потом бац, и пустота… круглое озеро, а с него двадцать лучей.

– Двадцать два, – на автомате поправила я его, просто потому, что их было двадцать два.

– Точняк! И в любой войти можно. Мы это озеро назвали Солнцем. Оно за пятьдесят километров от арки входа. Дальше него еще никто не забирался. Или не возвращался… Шутка за доллар! Чаевые приветствуются! – поклонился он.

Становилось холоднее. Тут уже не походишь в футболке, и мы с Камилем накинули капюшоны.

– Третий поворот, – резюмировал Кома, – свободное время десять минут. Карабины отстегивать нельзя, а так делайте че хотите.

Я снимала видео, делала фотографии, прислушивалась, принюхивалась. Стены и тут были исчирканы сердцами, помадой, исцарапаны признаниями в любви.

Мелькало и мое имя: «Кира огонь!», «Люблю Киру», «Кира убийца!», «Чтобы тебе здесь лежать, Журавлева!», «Кира тупарылайа овтца».

– Не читай этот бред, – отвернулся Камиль.

– В «тупарылайа овтца» три ошибки, – закатила я глаза.

– «Ошибки» – те, кто пишет это.

– А вы сами-то за команду Аллы или Киры топите? – спросил нас Кома.

– Мы – рефери, – ответила я. – Хватит. Возвращаемся обратно.

– Кроет, да? Тут многим не по себе. У кого клаустрофобия, у кого боязнь замкнутого пространства, у кого эзотерические приступы… типа они Аллу слышать начинают. Ее вой, стон и плач, когда ее застрелили.

Я стала чаще отворачиваться от ледовых стен, и Камиль заметил это.

– Опять? Увидела что-то?

Мы с Камилем возвращались почти бегом. Выбравшись из лабиринта, я никак не могла отстегнуть оборудование. Руки не слушались. Пальцы окоченели.

– Ой, там так страшно? – спрашивала меня одна из туристок, что купила билет на завтра.

– Нет, – ответила я, – страшнее всего здесь, – кивнула я на толпу.

Камиль установил палатку, расстелил спальники и поставил треногу для котелка. По спекулятивным ценам мы купили макароны быстрого приготовления, охапку дров и растворимый кофе.

– Не банановый латте с апельсиновым сиропом, – протянул Камиль кружку, – но все-таки кофе, – сделал он пару глотков.

– Это не из-за токсина. Я всегда видела сестер, Камиль. Сразу, как погибла Алла.

– У тебя эффект накопления.

– А дозировка в моей крови? Что в анализах?

– Был всплеск в тот день, когда ты с Максимом посетила бал. Уровень Огоньковой превышал твой уровень в два раза. Вы обе контактировали с токсином на празднике или перед ним.

– Ясно… – развернулась я к лабиринту и достала переписанный от руки текст стихотворения.

– Не передумала?

– Она бы не оставила такую штуковину просто так. Аллы там нет, но что-то другое мы точно найдем.

– А веревки? До третьего поворота я дорогу запомнил. Дальше веревки хватит на пятьсот метров.

– Не нужно, Камиль. Ни веревки, ни фонари не понадобятся. Слушай:

Где прозрачные стрекозы Оставляют след на глади Лепестка, что тоньше розы, Заходи ко мне, не глядя. Здесь рождаются желанья, Всходят морок, сумрак, рок, Погибая в предсказаньи, Всем готовый бугорок. Приходи ко мне без страха, Буду ждать тебя внутри, Без крыла, моя ты птаха, За судьбу благодари. Где колосья льются речкой, Где истоки зазеркалья, Подсвети тропинку свечкой, Здесь обитель состраданья. Сложно быть простой и просто. Вьются вьюгой мои стебли, Из могил пробьются в гнезда, И совьются, и прольются Алым, красным, кровяным, Коль отверстья пулевые, Дверь в прощение… Иные… прочитают, разгадают, Им дарую я спасенье, Остальным – освобожденье.

– «Приходи ко мне без страха», – повторила я, – «подсвети тропинку свечкой».

– Стандартные бытовые свечи горят по шесть или восемь часов, – ответил Камиль. – Хватит, чтобы пройти три часа в одну сторону.

– Свечи, Камиль. Я держала в руках свечу, когда была с ними в храме. Такие горят минут сорок, – вытащила я сверток восковых свечей всех размеров. – Я зашла в церковь, представляешь? Поставила свечи за здравие родных и за упокой сестер. Алла была крещеной. За ее упокой я тоже поставила.

– Легче стало?

– Ты врач и скептик. Ты не веришь в такое.

– Я с Воеводиным работаю. Всякое видел. Или читал. Или слушал его байки. Я верю даже в большее, чем существует.