Елизавета Веллини – Идеальная девушка (страница 5)
В сладком и в то же время беспокойном ожидании прошло два дня. Вивиен и не надеялась на особую пунктуальность парней ее возраста, поэтому приняла это как в порядке вещей и была абсолютно спокойна. Но уже к вечеру второго дня мысль, что причина тишины может быть в другом, ее тревожила. На третий день она все думала – позвонить ли ей самой. Она не хотела ему досаждать, но волнение, что что-то случилось, не давало ей покоя. Поздно вечером она написала ему.
Полтора часа спустя он написал ей.
Сама мысль о том, что он хотел увидеться с ней, пригласил ее радовала ее сердце, но, разумеется, она бы не поехала на подобное развлечение.
– Подруг? – рассмеялась она. – Он думает, у меня есть подруги. Он и есть моя подруга. А проводить время в группе людей за городом звучит еще более неестественно. И явно он это просто сказал. – Но все же лицо Вивиен озарилось.
Через пять дней, сидя на кровати, она вновь боролась с книгой, а точнее – со своим разумом. Он все противился принимать прочитанное, и лежавший рядом телефон помогал ему в этом – вечно отвлекая внимание Вивиен на себя.
– Мне не нравятся эти правила, – она отбросила одеяло, – но, мягко говоря, кто я такая, чтобы следовать правилам? Я в буквальном смысле женщина – калейдоскоп эмоций и чувств, я сама интуиция и поток. Чего мир ожидает от меня? Чтобы я следовала правилам?
Посреди ночи, когда горела только лампа, она укладывала одеяло в чехол, думая о том, как ей хочется позвонить Карло, но она не должна этого делать, потому что таково правило сильной женщины, при этом она уже звонила первая, так что должна позволить ему вести себя как он хочет.
Затем она подошла к своему столу и, используя слабый свет лампы и ручку, которую нашла на ощупь, быстро заполнила страницы в своем дневнике, после чего закончила возиться с одеялом и легла. Она взяла телефон, собираясь позвонить ему, и в этот момент поняла, что больше не хочет этого делать. Она желала этого так сильно, что ей расхотелось, и говорить было больше ее желанием, чем его; теперь его равнодушие поразило ее, и ей не хотелось звонить и разговаривать с ним – разве что он сам наберет.
Спустя час она пустила звонок, и он перезвонил ей.
– Привет, Карло.
– Привет.
На заднем плане слышался какой-то шум.
– Слушай, я сегодня была в магазине, как ты думаешь, черную сумку взять или бежевую? Это срочно?
– Бежевую, тебе больше пойдет. – По голосу слышалось, что он слегка улыбнулся.
– Ладно. У тебя все хорошо?
– Да, спасибо.
– Хорошо, пока.
– Пока.
«Он наверняка занят, такие парни всегда либо куда-то едут, либо делают что-то.»
Она представила, что он сидит рядом, и они говорят о нечем. Незамысловатый диалог убаюкал Вивиен, оставив невесомую улыбку на ее губах.
Следующим вечером Вивиен взялась за шитье, но быстро его бросила и заползла в кровать. Когда ее сердце стало болеть сильнее, она взяла с тумбочки обезболивающее, открыла его, взяла ручку и начала заполнять его измятые, много раз намокшие и высохшие листы:
Затем Вивиен пролистала назад страницы дневника. Засохшие полевые цветы частично осыпались. Вивиен помнила каждый из них, каждую одинокую прогулку, в которой ей довелось их встретить – ползучий клевер или волосистый шалфей. На некоторых блистали вырезки из журналов, подобранные по стилю и теме, а также банты от старых подарков ее родителей, – подарков, которые были открыты лишь раз, а затем перенесены в подсобку. Старые фотографии и открытки, подписанные размашистым почерком, пожелтевшие марки, и много, много излитых мыслей. Как же сильно отличался почерк на первых страницах от почерка на последних – чем дальше она шла назад, тем аккуратнее и мельче становились закрученные слова, как это случалось во всех предшественниках ее личного дневника.
***
Часы вяло ползли друг за другом: позднее утро сменялось послеобеденным тяжелым солнцем, а оно уходя, не давало долгожданного чувства легкости, оставляя после себя густой теплый воздух.
Все же как же интересно устроен этот мир. Глупцы думают, что между днем и ночью разница в свете за окном. Почему же гениальные идеи чаще приходят к нам в полночь? Они крадутся уже к вечеру и дают тем, кто творит, путь в безграничные широты фантазии. Ночью мы задумываемся о том, о чем не смеем мыслить в дневной рутине, а если нет, то сны делают это за нас. Ночью, в тишине мира, мы слышим свой внутренний голос, ночью к нам приходят ответы на мучающие навязчивые и нескончаемые вопросы. Ответы столь очевидные и простые, что порой задумываешься: как это в дневном свете мы не видим их оттенков? Наши головы полны сменяющих друг друга либо одних и тех же вопросов, на которые мы беспрерывно ищем ответы, иногда и до конца своих дней. А стоит свету уйти – как ответы приходят сами, как на блюдечке.
Да тьма обличает истину, истина во тьме. Первые месяцы жизни мы проводим в темноте – утробе матери. Мы закрываем глаза, когда молимся, медитируем, когда ищем опоры внутри. Ребенок боится темноты из-за бурной фантазии, и лишь взрослый боится встретить там отверженные части самого себя. В тьме нам суждено принять себя всецело, все то, что мы прячем в тьме, никуда не уходит, а встречается нам в роковой час и в моменты ежедневных пробуждений. Над белоснежной гладью облаков – бесконечная тьма, из которой мы пришли и вернемся туда же, пока не найдем себя в ней и не растворимся в ней полностью. Свет – это сон, только во тьме мы по-настоящему живы.
Вивиен знала это как никто другой. Может показаться, что для такого образа и ритма жизни, как у Вивиен, просто смешно думать, что она чувствовала эту разницу, ведь для нее ночь и день, как и дни недели и времена года, уже давно были смешаны в сплошную массу, и все же она ловила переходящую грань, как и любой творческий человек: вдохновение приходило к ней вечером, проводила ночь и благополучно улетучивалось к утру.
Спокойствие за окном прельщало Вивиен: теперь она не одна из жительниц города, а одна из единиц, что не спят в такое время. У нее было преимущество над большинством вокруг. Иногда из-за наплыва энергии она использовала ночь, чтобы заняться всеми теми делами, которые не могла заставить себя делать днем – например, уборкой, готовкой или шитьем.
Но главное различие было в том, что ее и так тяжелое сердце к ночи становилось свинцовым: оно давило так, что Вивиен не могла встать, каждое движение становилось в тягость, и хрупкое тело невыносимо болело. Иногда Вивиен пускала крупные тяжелые слезы, но они лишь изнемогали ее, и от них совсем не легчало; иногда переживала их в полной тишине, сидя на большой кровати, прижавшись к стенке; иногда она издавала истеричные крики, но чаще всего невозмутимо лежала, и никто из не переживших такого же не смог бы подумать, что она таит внутри, что она молчит о пронзающей боли. Так случалось каждую ночь уже много лет с очень редкими исключениями: боль приходила навестить Вивиен, терзать ее сердце. Впрочем, боль не очень унималась и при дневном свете, но все же становилась не такой жуткой, и часто простые жизненные развлечения на время слегка освобождали сердце Вивиен от неумолимой ноши. Было время, когда она могла отвлечь себя то расписанием холстов, то вышиванием платья. Теперь с годами сердце, как ребенок, знало, что его обманывают, и научилось плакать сквозь утешения.
«Что же ему неймется? – думала Вивиен. – Может, ты и думала, что бывает все и сразу, но научись ценить то, что имеешь, и хватит ныть.»
Тот день, когда Вивиен встретила Карло, был одним из тех дней, которые нельзя забыть, не только из-за встречи – тот вечер сердце Вивиен впервые за долгие годы познало облегчение. В сладком упоении Вивиен наслаждалась минутами радости и света, так как знала, что, возможно, со временем боль подкрадется обратно.
Вивиен тихо сидела, верно проживала жжение как неотъемлемую часть жизни, и гадала, придет ли ему когда-нибудь конец. Мысли о Карло все еще радовали, но уже не снимали боли.