Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 3)

На третьем этаже никто не жил. Здесь располагались гостевые спальни, пустая оранжерея, парочка просторных гардеробных, и ещё крохотная комнатка, бывшая когда-то не то кладовой, не то помещением под так и не появившийся там санузел. Теперь же в ней не было ничего, кроме лестницы в надстройку, которую отец называл моим аквариумом, а я и Юсик – нашей обсерваторией.

История появления обсерватории, со стороны выглядевшей как вздувшийся на крыше дома мыльный пузырь, который, по жалобам отца испортил всю продуманную архитектуру здания, началась пять лет назад, примерно через год после моей встречи с Великим Червём.

Тогда мне уже исполнилось четырнадцать лет, а отец наконец перестал таскать меня по светилам медицины со всего света, будто надеялся, что найдётся в каком-нибудь затерянном уголке Земли добрый доктор Айболит, который пришьёт мне новые ножки, чтобы я опять побежала по дорожке. Не нашёлся. И Лев Тимофеевич сдался, отступил, признал свою беспомощность, возможно, впервые в жизни. Я вернулась в наш дом, который к тому моменту уже был оборудован механическими подъёмниками на лестницах, поручнями в санузлах, и расширенными дверными проёмами без порогов. Вернулась, встреченная слезами домработницы Татьяны и перешёптыванием трёх её помощниц, приходящих по особым случаям. В тот день они появились для того, чтобы навести в доме торжественную чистоту и приготовить праздничный ужин в честь моего возвращения. Ни ужин, ни чистота, ни само возвращение меня не радовали, особенно после того, как я, уже пересев в заранее купленное и дорого пахнущее кожей инвалидное кресло с ортопедическим сидением, уловила за спиной горестный всхлип одной из женщин:

– Она была такой красивой!

"Была" – эхом отозвалось во мне. Была… А теперь уже никогда не буду. Где-то в безвозвратном прошлом осталась хорошенькая девочка в джинсовых шортиках и белых кроссовках. Растаяла вместе с дымом из трубы больничного крематория, в котором сгорели её ладные стройные ножки.

Навсегда.

Кажется, именно в тот момент я наконец-то в полной мере осознала всё то, что со мной случилось. Даже не осознала, а приняла, покорно и смиренно, без тени протеста. Так же покорно и смиренно отужинала с отцом, домработницей Татьяной, и водителем Муртазой, которых Лев Тимофеевич (неслыханное дело!) пригласил за стол, как равных нам. Покорно и смиренно отправилась спать в десять вечера, совсем как в детстве, хотя даже тогда скандалила по этому поводу, желая засиживаться допоздна с папой в его кабинете.

В то время я ещё жила на втором этаже, в просторной угловой комнате, одно окно которой выходило на подъездную аллею, а другое, с торца, смотрело на растущие вплотную к дому каштаны. По весне в комнате одуряюще пахло их соцветиями, а осенью на подоконник ложились рыжие листья. Я любила свою комнату и надеялась, что после череды безликих и стерильных медицинских палат здесь мне станет лучше.

Первые дни так и было, ведь я почти всё время спала, отдыхая от перелётов, врачебных осмотров и постоянного внимания. Тогда мне просто некогда было думать о нависающих над головой бетонных перекрытиях и окружающих меня стенах из плотно сложенного кирпича. О душном замкнутом пространстве, так похожем на тесноту тоннеля под толщей земных пород.

Я не сразу распознала эту схожесть. Просто появилась вдруг неясная тревога, заставляющая меня вскидывать голову и озираться в поисках источника угрозы, о которой всё настойчивее шептало подсознание. Просто комната перестала быть уютной, и больше не защищала от внешнего мира, а угрожающе сжималась вокруг меня. Просто вся тяжесть потолка, ещё одного этажа сверху, и крыши надо всем этим, чувствовалась теперь постоянно, без возможности отвлечься, без шанса о ней забыть. По ночам, когда мне всё же удавалось заснуть, я металась в постели, как в ловушке, а резко открывая глаза в темноте, видела, что стены приблизились, потолок опустился, а окна стали меньше, постепенно отрезая меня от воздуха и простора снаружи.

Я старалась бороться с этой напастью в одиночку, потому что не хотела снова врачей, больниц и палат (на этот раз наверное мягких, поскольку теперь беда пришла уже за моей головой – ног ей, видимо, оказалось мало), но проблема только усугублялась. Днём слегка отпускало, тем более что я старалась большую часть времени находиться в саду или на открытой веранде, но вечером приходилось возвращаться в дом, в тиски замкнутого пространства, где из тёмных углов всё явственнее тянуло безжизненным запахом подземелья.

Предел моей стойкости наступил тогда, когда одной бессонной ночью, уже незадолго до рассвета, я отчётливо услышала за дверями комнаты приближающийся издалека гул, как будто коридор за ней был бесконечным тоннелем, из глубины которого за мной снова шёл Великий Червь. Застонав от ужаса, я скатилась с кровати, на локтях доползла до подоконника, непонятно как взобралась на него и, рискуя свалиться вниз, к подножью каштанов, высунулась наружу, под открытое небо, на воздух, на простор, туда, где жестокое божество рукотворных подземелий не имело власти… Так, на границе двух миров и провела остаток ночи, дрожа от утренней свежести, борясь с подступающим сном, прислушиваясь, прислушиваясь, прислушиваясь…

А следующей ночью, едва в кабинете отца погас свет, вывезла на своём кресле в сад коврик для занятия йогой, плед, подушку, и устроилась спать прямо там, у подножья старой яблони, на которую любила забираться в детстве. И спалось мне под этой яблоней тоже, как в детстве, сладко и крепко, несмотря даже на орды обрадованного нежданным пиршеством комарья.

Конечно же, утром у меня состоялся разговор с отцом, желающим знать почему его любезная дочь ночует под кустом, как бездомный щенок. Что-либо скрывать у меня больше не было сил, и после моей исповеди о приближающемся гуле из коридора и о сжимающихся в темноте стенах, в наш дом ожидаемо последовал визит именитого психотерапевта, которому не понадобилось много времени на постановку диагноза.

Острая клаустрофобия, инициированная посттравматическим расстройством.

Наверное это была полезная информация, вот только спать под крышей я всё равно не могла, а прописанное лечение не гарантировало результата. Отец крыл матом не то ни в чём не повинного психиатра, не то злодейку судьбу, но был вынужден мириться с тем, что теперь единственная дочь, выражаясь его же словами, как привокзальный бомж спит то в саду, то на веранде, то на крыше. И чтобы хоть чем-то скрасить эту неприглядную действительность, в каком-то пафосном магазине охотничьего снаряжения был срочно куплен брезентовый тент и спальный мешок на гагачьем пуху. В закромах дома нашлась раскладушка, мазь от комаров и портативный столик для ноутбука из тех, что удобно брать с собой в постель. По вечерам Татьяна тащила к моему походному лежбищу упакованные в фольгу горячие бутерброды и термос с чаем на случай внезапного ночного голода, а утром торжественно несла по росе свежесваренный кофе. Не стану врать, что такая жизнь мне не нравилась. Постепенно я окончательно переехала в сад, возвращаясь в дом лишь для того, чтобы взять там что-то из вещей и наскоро помыться. Могла даже задержаться на обед, днём это было терпимо. Во время дождей выручала веранда, а ночная зябкость и рассветная сырость были бессильны перед моим новым спальным мешком и горячим чаем из термоса. И лишь одно тревожило меня тем чаще, чем ближе становилась осень. Осень с её затяжными дождями и ночными заморозками. Долго ли я выдержу всё это под открытым небом? А что буду делать, когда выпадет снег?

Но пока я тревожилась, отец действовал.

На исходе июля по его приглашению нас навестил известный архитектор. Настолько известный, что его имя было знакомо даже мне. Архитектор обошёл дом, запросил чертежи, по которым тот был построен, поднялся на крышу, что-то набросал стилусом в своём планшете, показал отцу и исчез.

А на следующий день появились строители. Они чертежей не просили и планшетами не трясли, а сразу взялись за дело. И постепенно, но быстро над третьим этажом, "откусив" львиную часть покатой черепичной крыши, возникла куполообразная надстройка из сияющих стеклянных граней в металлических рамах.

Выглядело это дико футуристично. Как космическая база где-нибудь на Луне или на Марсе. Сам отец хранил интригу, но я, конечно, уже догадалась, что именно он задумал и для кого. И почти радовалась, представляя как буду ложиться спать в тепле и комфорте, но без угрожающих тисков замкнутого пространства вокруг себя. Почти, потому что радоваться по-настоящему ещё не могла. Ещё слишком скучала по хорошенькой девочке в джинсовых шортиках. Ещё очень хорошо помнила грохочущую темноту подземелья. Ещё не смирилась со своими утратами и не стала единым целым с креслом на колёсах.

Строительство и лето подошли к концу одновременно. Я думала, что первое сентября в этом году для меня окажется рядовым днём, ведь я больше не училась в гимназии, но с утра вместо Татьяны кофе мне под яблоню принёс отец собственной персоной. Принёс и сообщил, что моё новое жильё готово и теперь я могу высказать пожелания по поводу его обустройства.

Наверное, это был мой самый, пусть не счастливый, но светлый день после встречи с Великим Червём. Сначала мы с папой вместе пили кофе в саду, прямо на траве, что само по себе уже стало запоминающимся эпизодом, затем поднялись наверх, где я впервые изнутри увидела то, что впоследствии мы с Юсиком назовём нашей обсерваторией. Конечно, помещение не было полностью стеклянным. Прозрачный купол начинался примерно в метре от пола, зато возносился на высоту четырёх, а в диаметре имел не меньше восьми. К нему с третьего этажа, из маленькой комнаты неопределённого назначения вела лестница-подъёмник, слишком узкая для того, чтобы пропустить громоздкое кресло, поэтому позже там и появилось другое, складное и лёгкое.