Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 2)

– Когда это я ныла?!

– Да всегда! Протезы тебе не нужны, общаться ты ни с кем не желаешь, учиться не хочешь!

– Я хочу учиться!

– Чему?! Звёздочки считать?! Так это баловство! Оно может остаться твоим хобби, раз уж так нравится, но профессию нужно получить настоящую! И да, о будущей семье тоже пора подумать! Я не говорю, что ты должна как можно скорее выйти замуж, я хочу лишь, чтобы ты начинала рассматривать такую возможность в будущем. И общаться со своими ровесниками, с молодыми людьми нашего круга.

– Папа, – я внимательно всмотрелась в лицо отца, в его покрасневшие от лопнувших сосудов глаза, в глубокие морщины, в упрямо сжатые губы, которые так редко улыбались, – А тебе самому разве не будет обидно?

– Обидно? – он малость обмяк от неожиданности, – За что обидно?

– Ну, за то, что все эти молодые люди станут общаться со мной только потому, что это сулит им полезные связи? Что один из них однажды начнёт притворяться, будто любит меня, после того, как его папа скажет, что так нужно для их семьи? И что, если я всё-таки выйду за него замуж, то моим рогам будут завидовать все лоси на свете?

Отец тоже внимательно и долго смотрел на меня. Потом покачал головой и усмехнулся.

– Какой же ты ещё ребёнок… Правда думаешь, что, будь у тебя ноги на месте, вышло бы иначе? Что женился бы на тебе прекрасный принц по любви и оставался верным до конца дней своих? Что мои деньги и моё положение не играли бы во всём этом никакой роли?

Я почувствовала что краснею. А ведь он прав. Почти.

– Играли бы, конечно. Но тогда моему мужу хотя бы не было противно ложиться со мной в постель.

Покраснел и отец. Не от смущения конечно, а от подступающей ярости. Я снова ждала, что сейчас он взорвётся, тем самым положив конец нашему мучительному диалогу, но мои надежды не оправдались и на этот раз.

Лев Тимофеевич отвёл глаза в сторону и протёр лицо большими грубыми ладонями. Сказал, не глядя на меня:

– Ты словно бравируешь своей… особенностью.

– Инвалидностью, – безжалостно поправила я.

Он не стал спорить.

– Ну пусть инвалидностью, раз тебе так больше нравится. Ведь нравится же? Я и раньше знал, что есть люди, которые свои болячки несут над собой, как знамя, но не думал, что моя дочь окажется из таких. Или у тебя было недостаточно времени для того, чтобы свыкнуться с этим?

Я нервно дёрнула щекой.

– Ты правда думаешь, что с этим можно свыкнуться?

– Не думаю, а знаю. Не ты первая, не ты последняя. И далеко не самая несчастная. Так что, может, хватит смаковать свою беду? А то ведь и впрямь не заметишь, как жизнь пролетит, а ты так и будешь сидеть в своём аквариуме. Или с сопливым мигрантом в итоге снюхаешься. Думаешь, он просто так вокруг тебя вертится?

Две темы в общении с отцом неизменно выводили меня из себя. Когда он заговаривал о протезах и когда задевал нашу дружбу с Юсиком. Но если у отца от подступающей ярости багровела шея, то у меня краснел и набухал нос, как будто я собираюсь зареветь. Иногда и ревела, чего уж там. Но не сегодня. В конце концов, мне и правда уже почти восемнадцать лет, и пора оставить подростковые закидоны в прошлом. Поэтому я сдержала бессильную злость и даже нашла в себе силы усмехнуться:

– Юсику пятнадцать лет. А мне через девять дней восемнадцать. Так что не снюхаюсь – меня посадят.

– Ему не всегда будет пятнадцать! – мгновенно отреагировал отец, – Он тоже взрослеет. И если ты думаешь, что однажды ему не захочется воспользоваться своей близостью к тебе, то ты ещё глупее, чем показала себя до этого.

Я хотела ответить, что Юсик не такой, но говорить об этом отцу было бы так же бесполезно, как и чревато. Любое упоминание о нашей дружбе он воспринимал с показным неудовольствием, так что если эта тема и всплывала между нами, я всегда старалась как можно быстрее её закрыть.

Но сейчас этому помешали внешние обстоятельства. А точнее сам Юсик, голос которого внезапно донёсся с улицы. Очень громко и близко, так что мы с отцом вздрогнули, а потом уставились друг на друга, словно не веря собственным ушам.

– Юля! Юляаа! – крик летел с левого торца дома, от чёрного входа. Чёрным входом отец никогда не пользовался, поэтому обычно Юсик заходил именно через него. Шмыгал на цыпочках серым мышонком. И никогда, ни разу в жизни не звал меня вот так во всеуслышание, громким криком. Поэтому сейчас я испугалась. Что-то было в его голосе. Что-то помимо нервного возбуждения. Страх?

– Юсик зовёт! – быстро сказала я отцу, кладя ладонь на откидной пульт инвалидного кресла, – Я пойду!

Кресло подо мной ожило, заурчало, через ортопедическое сидение в тело передалась мягкая вибрация. Я двинула его назад из-за стола, чуть не сбила второпях один из тяжёлых стульев с высокой спинкой и покатила к дверям, прежде чем отец успел меня остановить.

Уже на пороге услышала его угрожающе спокойный голос:

– Надо ли понимать, что от моего предложения ты отказываешься?

– От какого предложения? – я не пыталась снова выбесить родителя, я на самом деле уже забыла о предмете нашего разговора, настолько встревожило меня необычное поведение Юсика и та неподдельная тревога на грани паники, что прозвучала в его голосе, – А… ты про мой день рождения?

Шея отца уже была багровой, но ответил он ровно:

– Да, но если для тебя это так незначительно, что ты не считаешь нужным помнить о нашем разговоре более минуты, то твой ответ мне уже не нужен.

– Прости, пап, – искренне сказала я, заставляя кресло протиснуться в дверной проём. Не в тот широкий, ведущий из столовой в холл, а в другой – выходящий в коридор, к чёрной лестнице, – Но мне это правда не нужно. Давай как-нибудь в другой раз.

Не знаю, хотел ли отец сказать что-то ещё, но я уже покинула столовую и, прибавив скорости, двигалась по узкому коридору к выходу в сад.

Юсик ждал меня, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу за стеклянной дверью. Открыл её при моём приближении.

– Ты чего орёшь? – шёпотом, хоть отец и не мог нас здесь услышать, спросила я, – Позвонить не мог?

– Я звонил, – Юсик развёл руками, кажется, и сам смущённый своими недавними воплями, – Ты не отвечаешь.

Ах да, айфон остался на прикроватной тумбочке, когда я спешила вниз, встревоженная тем, что отец внезапно возжелал разделить со мной завтрак.

– Ну и подождал бы немного. Мы с папой…

Юсик не дослушал, что тоже было совсем на него не похоже и от этого очень странно, если не сказать пугающе.

– Ты оказалась права! – выпалил он, тыча пальцем куда-то в сторону в вверх. Я проследила взглядом в направлении этого жеста, но увидела только бледное утреннее небо над садовыми кронами.

– Что…

– Они и правда будут! Вспышки на Солнце! НАСА только что опубликовали доклад о небывалой солнечной активности! И она растёт, понимаешь? Всё время растёт! Намечается что-то невероятное!

Я не удивилась, потому что ждала этой новости, ведь мне уже было известно то, о чём НАСА сочли нужным сообщить миру только сегодня. А ещё я своими глазами видела пятна на Солнце и знала, что они предвещают.

Коротко бросила Юсику:

– Идём! – и переключила кресло на задний ход.

Он поспешил за мной.

В нашем в доме три этажа, и на них ведут две лестницы. Одна широкая, выстланная ковролином, парадная. И вторая, со стороны чёрного хода, которой и пользуемся мы с Юсиком, но только тогда, когда этого не видит отец. Потому что на каждой площадке парадной лестницы установлены механические подъёмники для моего кресла, а на второй – нет. Когда мы поднимаемся по второй лестнице, Юсик берёт меня на руки и тащит наверх, прыгая через ступеньку. Для своих пятнадцати лет он парень рослый и сильный, чему способствуют регулярные занятия в спортзале, а я, пусть и старше его на целых 3 года (а в юности это ощутимая разница!), от природы тщедушна и миниатюрна, да и потеря ног веса мне тоже не добавила, так что Юсику не тяжело. Кресло в таком случае остаётся внизу, у подножия лестницы, но это не проблема, потому что на втором этаже есть второе, точно такое же, а в обсерватории третье, компактное и лёгкое, без электропривода, приводящееся в движение по старинке, руками. И, наконец, четвёртое, которое даже не кресло, а почти квадроцикл, с рулём и четырьмя колёсами, предназначенное для прогулок по дорожкам нашего огромного сада, – под навесом снаружи. Всё потому, что отец, поняв, что я тверда в своём намерении отказаться от протезов, компенсировал это приобретением инвалидных колясок на все случаи жизни. И, разумеется, в самом высоком ценовом диапазоне.

Докатив до чёрной лестницы, я затормозила и привычно вскинула вверх руки, давая Юсику возможность поудобнее подхватить меня подмышки. Он этой возможностью воспользовался, и я взлетела над ступенями, которые сразу понеслись подо мной вниз и назад.

На втором этаже, напуганная нашим стремительным подъёмом, шарахнулась в сторону домработница Татьяна.

– Доброе утро, тёть Тань! – на ходу поздоровался Юсик, но сердитый ответ долетел до нас уже только на площадке третьего этажа.

– Шеи свернёте же, олухи!

Она ворчала что-то ещё, но мы не боялись, что Татьяна расскажет отцу о слишком вольном обращении несовершеннолетнего садовника с его единственной дочерью. Домработница была нашим другом, насколько это, конечно, возможно при разнице в возрасте более чем в тридцать лет.