Елизавета Король – Оливковые истории (страница 7)

Возвращение в сознание оказалось жутко болезненным и тяжелым, почувствовав рвотные позывы и давящую боль, София с трудом открыла глаза, но размытые очертания не позволяли оценить ситуацию и обстоятельства. Лишь спустя несколько минут, в узкой полосе света, пробивающегося из коридора в темную палату, ей удалось различить силуэты супруга и персонала в белых халатах. Тихо застонав, женщина вновь впала в бессознательное состояние, успев опорожнить свой желудок на затёртый линолеум и заставив суетиться недовольных людей в освещенном коридоре.

Более пяти суток высокая температура не сбивалась ни капельницами, ни уколами, антибиотики также не давали ожидаемого эффекта, но врачи безразлично разводили руками и отговаривались заученными фразами, про вирусную инфекцию, с которой ослабленный беременностью организм плохо справляется:

– «Что Вы паникуете?! Еще пару дней и вирус пойдет на спад, она здесь не единственная больная в нашем отделении!»

Но для отца она была единственной не только в стенах этой жуткой деревенской больницы, но и на всем Свете. Спустя два дня температура действительно спала, но это не улучшило состояние супруги, она совсем не вставала с кровати, с трудом вдыхая больничный воздух, лишь тихо стонала и умоляюще смотрела в его голубые глаза, наполненные искренними переживаниями и беспомощностью. Еще через несколько дней отцу удалось добиться перевода Софии в столичную клинику, где наконец ей был поставлен правильный, но неутешительный диагноз – пневмония! Сильное переохлаждение, затяжной стресс и безграмотное лечение дало свои плоды, но сейчас появилась надежда на выздоровление, ведь Боткинская больница уже тогда славилась выдающимися специалистами и достойным оснащением. Женщине предоставили отдельную палату и выдали соответствующие назначения, благодаря которым уже к вечеру на ее лице появился слабый румянец и зверский аппетит. Впервые за последнюю неделю отца окутало сладкое чувство спокойствия и крепкого сна.

В послеобеденные часы посещения он уже дежурил у входа в отделение, ожидая, когда медсестры дадут разрешение пройти в палату к супруге, но к его удивлению, Софии не было ни на больничной койке, ни в коридоре.

– «Ну вот, а Вы переживали, уже бегает где-то Ваша жена!» – обратился к отцу седой крупный мужчина в белом халате, но эту оптимистичную речь нарушил испуганный взгляд молодой санитарки.

– «А Вы не в курсе? – почти прошептала она, не соображая чьей реакции опасается больше: главного врача или обеспокоенного супруга, – после обеда пациентку увезли в реанимацию, у нее внезапно началась родовая деятельность…»

Отец уже не слушал дальнейшее повествование бледной девушки, а бежал по длинному коридору вслед за седым главным врачом, и лишь холодная распашная дверь с надписью «РЕАНИМАЦИЯ» заставила обоих остановиться.

– «Вам дальше нельзя! Ожидайте!»

Ожидание – странное слово… Да! Всего лишь слово! Но на что способны эти несколько букв: ожидание дарит надежду, дарит возможность перенестись в будущее, нарисовав различные исходы этого мучительного процесса; ожидание – действие без определенного отрезка времени… мгновение… час… год… или вечность; ожидание – приговор, способный отобрать силы, эмоции, жизнь…

Сейчас это короткое слово медленно убивало не только Софию, но и ее супруга, застывшего в этом ожидании на железной банкетке Боткинской больницы.

– «У Вас родилась девочка, – разнеслось грубое шипение главного врача по мрачному пространству больничного холла, – она очень слаба – недоношенная, мы переведем ее в детский стационар», – и увидя абсолютное безразличие к этой информации и предвкушая следующий вопрос, с искренним сочувствием произнес:

– «К сожалению, Ваша жена впала в кому, мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать ее состояние, но на фоне вирусной инфекции у нее развилась пневмония и отек, на данный момент она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких… нужно ждать…» Снова ждать!

Отец снова сидел на ледяных каменных ступенях Боткинской больницы, смиренно принимая хлопья мокрого снега и бездушного порывистого ветра, казалось, он и сам впадает в кому от произошедшего и осознанного трагизма этих событий. Молодой, уверенный, крепкий мужчина плакал… от бессилия, от невозможности забрать ее боль себе, от отчаяния и ненавистного слова «ожидание».

Дни тянулись серым мрачным периодом, не давая ни положительной ни отрицательной динамики – «состояние стабильно тяжелое» – такие страшные, но оставляющие надежду слова. И он верил, ждал, что София сожмет его руку и по тонким венам побежит долгожданное исцеление. Только поздним вечером отец покидал больничные стены, давая себе небольшую передышку и ранним утром снова «заступал на дежурство» у кровати жены. Эти мучительные часы ожидания возвращали его к счастливым клубничным моментам трудового лагеря, к Ялтинским нежным ночам, к веселым новогодним праздникам и к миллиону прекрасно прожитых дней, заполняя сердце жгучей досадой, что все это может остаться только в его воспоминаниях.

Все эти долгие годы София оставалась для него самой необходимой, уютной и заботливой, согревая, успокаивая и вселяя надежду в любых обстоятельствах, всегда задорная и упрямая… всегда, но не сейчас. В глубине ее закрытых глаз он видел бессилие и искреннюю усталость.

«Где ты, стройная красавица с бронзовым загаром и густыми русыми волосами, кокетливо выпускающая тонкую струйку дыма и игриво поднимающая бокал белого вина?! Почему сейчас твои нежные губы не пахнут клубникой, а синеют от удушливых трубок, почему я не уберег тебя?!» С такими тяжелыми мыслями отец покидал палату реанимации в очередной поздний весенний вечер.

Следующее утро разбудило его неожиданно яркими лучами и плюсовой апрельской температурой за окном, придав немного уверенности и позитивного настроя. С того самого дня похорон ее матери погода оставалась пасмурной и хмурой, и только сегодня, впервые с начала календарной весны, небо порадовало ослепительными солнцем и теплом, а отрывной календарь напомнил о великом празднике Благовещения, отобразив красным цветом седьмой день апреля. Отец скупо улыбнулся, ощутив долгожданный прилив надежды: «Благие вести! Сегодня будут благие вести!» С этими мыслями он почти бежал по ступеням подземного пешеходного перехода, проходящим под оживленным Ленинградским проспектом, остановившись лишь на мгновение, чтобы купить букет бордовых роз на длинной ножке с толстыми шипами. София любила кустовые розы нежно – персикового цвета, фиалки и белые тюльпаны, но отец считал, что такие мелкие цветы не способны выразить его огромное искренне чувство к ней.

Койка Софии в реанимационном отделении была пуста и отец с облегчением и нескрываемой радостью бросился к сестринскому посту, чтобы уточнить в какую палату перевели его жену, но навстречу ему вышел все тот же седой врач, жестом пригласив беспокойного мужчину в свой кабинет. Воздух подозрительно застыл, насыщая тишину помещения горьким вкусом и изнуряющим предчувствием беды, фразы повисли в пасмурном пейзаже, как парализующее затишье перед цунами и в эти секунды отец ощутил как обжигающая волна окатила его тело, как в голове прогремели страшные «взрывы», как пронзили его открытое сердце злые электрические молнии, заставив навсегда замолчать нежный доброжелательный ритм, переключив его на бездушный автоматический режим.

В зловещей тишине старого кабинета было слышно, как с исколотых шипами ладоней отца падали крупные капли крови, пряча в своих ручьях невыносимо жгучие слезы.

– «Я настаиваю на вскрытии!» – вдруг громко и сухо, как будто произнесенные абсолютно другим человеком, прозвучали слова отца.

Больше никто не видел его слез, ведь в этом новом автоматическом режиме сердца не было чувств сожаления, сострадания и сентиментальной печали, сердечную мышцу окутала стальная колючая проволока, настроив программу на справедливое наказание всех причастных к смерти его любимой Софии.

Теперь он верил только в свою правоту, в собственные аргументы и интуицию, не принимая во внимание чужое мнение и советы. Он должен был настоять на госпитализации Софии еще до похорон матери, должен был заставить врачей деревенской больницы пересмотреть лечение, ведь он был прав, но не уверен… не убедил… иначе любимая женщина была бы жива. С этого дня никто не мог оспорить его мнение, с ним можно было только согласиться или отступить. Любые попытки вступить в спор или поставить под сомнение его точку зрения вызывали немыслимую агрессию и гнев, как будто отец боялся, что, уступив и усомнившись в себе, он снова может допустить трагедию.

Пустая квартира на Палехской улице казалась невыносимо одинокой и только телефонные звонки то и дело выдергивали отца из состояния задумчивой печали.

– «Здравствуйте! – прозвучал женский голос на том конце провода, – я могу Вас поздравить…»

– «Поздравить?! – с недоумением произнес отец, ведь последние несколько дней из телефонной трубки раздавались лишь искренние соболезнования, – С чем?»

– «Ваша девочка больше не нуждается в стационарном наблюдении, и Вы можете ее завтра забрать, мы подготовили все документы к выписке…» Девушка озвучила список необходимых вещей и время, в которое нужно приехать за ребенком, о котором он ни разу не вспомнил. Отец огляделся – в квартире не было ничего для новорожденной малышки, кроме небольшого пакета со старыми вещами, собранными подругами Софии. Он вытащил скомканное байковое одеяло и несколько крошечных вещей, небрежно бросив их на диван и позволив себе также небрежно заснуть в этом полном беспорядке и одиночестве.