Елизавета Горская – Между строк и лжи. Часть I (страница 29)

А Сент-Джон? Его лицо, его реакция в кабинете — эта странная, неправдоподобная метаморфоза — до сих пор стояла перед глазами. Мгновенно исчезнувшая холодная ирония, неподдельный шок, ярость, полыхнувшая в потемневших коньячных глазах, когда он увидел безобразные синяки на ее шее, его рука, коснувшаяся ее кожи с неожиданной, почти невесомой осторожностью… Было ли это игрой? Очередным мастерски разыгранным представлением, тонкой манипуляцией, рассчитанной на то, чтобы усыпить ее бдительность, завоевать толику доверия и направить по ложному следу — к этой загадочной, взявшейся из ниоткуда «Atlantic Cargo»? Или же… или же она действительно на миг увидела проблеск истинных чувств, искреннего гнева, возможно, даже скрытой тревоги за нее в глазах этого непроницаемого, как гранит, человека? «Не доверяйте никому», — его собственные слова звучали в ушах предостерегающим набатом. Но как же тогда верить ему самому, говорившему это с такой мрачной, почти зловещей убежденностью?

ЧАСТЬ I ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

Вивиан зябко поежилась, ощущая, как холод пробирается под шерстяное пальто, заставляя кожу покрыться мурашками. Она инстинктивно коснулась атласного ридикюля, где под тонкой шелковой подкладкой покоился серебряный портсигар, скрывающий тонкое лезвие складного ножа — ее последний, отчаянный рубеж обороны. Куда ей теперь ехать? Домой, на Маунт-Вернон-стрит? Дом, опустевший без тетушки Агаты, казался теперь холодным и неуютным, где она в очередной раз останется один на один со своими страхами, с тенями прошлого и угрозами настоящего. В редакцию? Слишком поздно, да и что она там скажет? Расскажет мистеру Грэму о нападении и угрозах? Он лишь снова разведет руками или прочитает очередную нотацию об опасностях выбранной ею профессии и о том, что женщине не место в жестоком мире больших денег и политики. В полицию? Нелепо. Кто поверит молодой журналистке, вернувшейся поздним вечером из не самого благополучного района, да еще и посмевшей обвинить в покушении на свою жизнь людей уровня сенатора Рэндольфа или самого Николаса Сент-Джона, чье имя шепотом произносили в самых высоких кругах Бостона? Они просто посмеются ей в лицо, или, что еще хуже, немедленно доложат о ее визите тем самым людям, от которых она так отчаянно пытается спастись.

Оставался только один человек. Один-единственный во всем этом огромном, враждебном городе. Тот, кого она накануне, в пылу слепой ярости и обиды, оттолкнула, бросив жестокие, несправедливые слова: «Мне вообще от тебя ничего не нужно!». Дэш. Имя это отозвалось в груди сложной, противоречивой гаммой чувств: жгучий стыд за свою недавнюю несдержанность, за несправедливость обвинений, вечное раздражение на его неистребимый сарказм и привычку издеваться над всем и вся, но главное — неожиданное, почти отчаянное, не поддающееся никакой логике чувство… доверия? Да, как ни унизительно было это признавать даже самой себе, именно ему, этому несносному, вечно взъерошенному репортеру с насмешливыми серыми глазами, она доверяла сейчас больше, чем кому-либо еще. Он знал этот город, его грязную подноготную, его опасные тайны. Он был циничен, дерзок, часто невыносим, но он был рядом, когда черная карета с дьявольским гербом едва не поставила точку в ее жизни. Он был единственным, кто мог понять ее без лишних слов, не осуждая за безрассудную смелость, за упрямство, за отчаянное, почти болезненное желание докопаться до правды, чего бы это ни стоило. Понять или, по крайней мере, выслушать, пусть даже и сопроводив все это своей обычной порцией ядовитых острот, которые сейчас, в ее положении, казались почти безобидными по сравнению с ледяным ужасом пережитого и неотвратимостью нависшей угрозы.

Вивиан с силой закусила нижнюю губу, чувствуя на языке соленый привкус крови. Гордость, эта старая, въевшаяся в плоть и кровь привычка полагаться только на себя, отчаянно боролась с подступающей паникой и необходимостью признать собственную слабость, собственную уязвимость. Признать, что она напугана. Признать, что ей нужна помощь — его помощь. Это было почти физически больно, невыносимо унизительно после всего, что она ему наговорила тем вечером на мокрой мостовой. Но страх — липкий, удушающий страх за себя и, главное, за тетушку Агату, чья жизнь теперь, возможно, зависела от ее молчания, от ее покорности, — этот страх перевешивал все. Она не могла — не имела права! — рисковать. Не сейчас — когда на кону стояла чужая жизнь.

Собрав остатки мужества, Вивиан резко постучала костяшками пальцев по деревянной перегородке кабины, отделявшей ее от кучера. Тот, дремавший на козлах под монотонный стук дождя по крыше экипажа, недовольно встрепенулся, оборачиваясь.

— Да, мэм? Али что забыли?

— Нет, — голос Вивиан прозвучал глухо, незнакомо, но на удивление твердо. Она назвала адрес в Саут-Энде: — Шомут-авеню, сто двенадцать. Поезжайте туда. И прошу вас, как можно быстрее.

Кучер, удивленно хмыкнув про себя при виде столь неожиданной перемены маршрута у элегантно одетой дамы в столь поздний час, лишь молча дернул вожжи, сворачивая в один из боковых переулков. Экипаж, подпрыгнув на выбоине, загрохотал по скользким булыжникам, унося Вивиан навстречу неизвестности. Она откинулась на спинку жесткого сиденья, закрыв глаза. Решение было принято. Обратной дороги не было. Теперь оставалось самое трудное — встретиться с ним лицом к лицу, пережить эту встречу, переступить через свою уязвленную гордость. Что он скажет? Будет ли издеваться над ее страхом, над ее жалким возвращением после ее же гневных, отталкивающих слов? Тревога ледяным обручем сдавила грудь, но где-то в самой глубине ее истерзанной души, под слоем страха и отчаяния, уже разгорался слабый, трепетный огонек надежды. Надежды на то, что Дэш, при всей своей невыносимости, все же не отвернется от нее в беде. Он не такой. Он не мог быть таким.

Когда кэб наконец затормозил, чуть качнувшись на продавленных рессорах, у невысокого крыльца из темно-красного песчаника перед одним из многочисленных, плотно прижавшихся друг к другу кирпичных домов на Шомут-авеню, Вивиан расплатилась с кучером деловито, возможно, чуть более резко, чем обычно, но без тени смущения — некогда ей было думать о том, что подумает наемный извозчик о леди, в одиночестве разъезжающей по вечернему городу. Все ее мысли были сосредоточены на предстоящем разговоре, на том, как переступить через себя и попросить о помощи человека, которого она еще недавно так яростно отталкивала.

Она вышла из экипажа, подобрав юбки своего элегантного, но уже слегка помятого платья, и на мгновение замерла на влажном тротуаре, глубоко вдыхая сырой вечерний воздух. Дом номер сто двенадцать выглядел именно так, как она и представляла по редким рассказам Дэша: скромный, но ухоженный трехэтажный особнячок из потемневшего от времени кирпича, с белыми деревянными рамами и чисто вымытыми стеклами, за которыми виднелись аккуратные кружевные занавески. На узком крыльце в двух кадках еще виднелись остатки летней зелени — пара кустиков герани, поникших от осенней прохлады. Несмотря на простоту, от дома веяло теплом и каким-то основательным, непарадным уютом, столь не похожим на холодное величие особняков Бикон-Хилл или чопорную респектабельность дома тетушки Агаты.

Собравшись с духом, она поднялась по стертым каменным ступеням и решительно нажала на кнопку электрического звонка. Мелодичная трель прозвучала где-то в глубине дома, и почти сразу послышались быстрые, шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возникла сама миссис О’Мэлли, невысокая, полная ирландка с круглым, разрумянившимся от кухонного жара лицом, обрамленным седеющими, когда-то огненно-рыжими, волосами, выбивающимися из-под белоснежного чепца. Живые голубые глаза, которые светились неподдельным радушием, расширились от удивления при виде поздней гостьи. На ней был чистый клетчатый передник, и от нее пахло свежей выпечкой и лавандовым мылом.

— Мисс Харпер! — воскликнула она добродушно, всплеснув пухлыми, чуть покрасневшими от стряпни руками. — Деточка моя, какими судьбами? Да в такой час, да в такую слякоть! А ну, заходите скорее в дом, не мерзните на крыльце! Да что ж вы бледная такая, словно привиденье увидали? Уж не случилось ли чего, милая?

Не дожидаясь ответа, она радушно посторонилась, пропуская Вивиан в узкий, но чистый и теплый холл, где пахло воском для пола и чем-то еще, неуловимо-домашним — возможно, яблочным пирогом, который она недавно пекла. Пока Вивиан снимала перчатки и расстегивала пальто, миссис О’Мэлли уже участливо суетилась вокруг.

— Вы, верно, к мистеру Уиттакеру нашему? Ох, горе мне с этим постояльцем! — она хитро подмигнула, понизив голос до заговорщического шепота. — Ох, деточка, не к добру он сегодня на кухне обосновался! Опять, видать, что-то на душе у него неладно. Я уж давно приметила: как только мистер Уиттакер наш хмурый ходит, так сразу за стряпню берется. Уж лучше бы шел в салун с приятелями выпить, чем мою кухню вверх дном переворачивать! Право слово, как дитя малое! Вчера вот рагу затеял — так спалил дочерна, до сих пор кастрюлю отчистить не могу!

Она сокрушенно покачала головой, но в глазах ее светилась такая искренняя, теплая забота о своем непутевом жильце, что Вивиан невольно улыбнулась. Она знала по рассказам Дэша об этой удивительной женщине, потерявшей сына, но не утратившей способности любить и заботиться о других, и теперь видела подтверждение его словам.