Елизавета Ефремова – Игорь Грабарь. Жизнь и творчество (страница 12)

В 1900-е годы Игорь Эммануилович Грабарь становится заметной фигурой в художественной жизни Москвы и Санкт-Петербурга. На этот период продолжительностью всего в несколько лет приходится расцвет его таланта и живописного мастерства. Поиски приемов выражения и образной выразительности продолжаются, но уже первые значительные полотна художника, созданные после возвращения из Мюнхена, в которых со всей отчетливостью проявились лирическая интонация и богатство красочной разработки, составили Грабарю славу русского импрессиониста. При этом все устремления художника направлены не на формальное догматическое следование уже открытой и разработанной до него французскими мастерами живописной системы, а на ее творческое осмысление, принятие и дальнейшее развитие. Органично влившись в русло европейского импрессионизма, Грабарь пытался через постижение глубинных основ их живописной системы обогатить свой изобразительный язык новыми элементами образности. Зимой 1904 года на выставке «Союза русских художников» Грабарь познакомился с пейзажистом Николаем Васильевичем Мещериным – сыном богатого московского купца, основателя Даниловской мануфактуры. Николай Васильевич пригласил его погостить в свое имение Дугино, расположенное недалеко от Москвы. Прогуливаясь по окрестностям в поисках интересного мотива для изображения, художник надолго остановился на высоком берегу реки Пахры, густо поросшей ивами и старыми ветлами. Он никак не мог налюбоваться бескрайними русскими просторами с далеко простирающимися холмами, пашнями и голубеющей вдали кромкой леса. Красота этих мест покорила сердце художника, и он без устали вдохновенно писал на открытом воздухе один этюд за другим. Время пролетело быстро, пора было уезжать, но с этих пор он стал часто и в любое время года наведываться в Дугино, чтобы поработать на пленэре.

Однажды в начале зимы недалеко от помещичьей усадьбы, в деревне Шестово, внимание Грабаря привлекла высокая стройная береза, одиноко стоящая среди ветхих крестьянских построек. Увлеченный мотивом художник с воодушевлением начал писать этюд, в котором пытался передать тихое очарование безветренного и достаточно теплого, но пасмурного зимнего дня, когда солнце скрыто за облаками и все вокруг окутано серебристо-серым маревом. Используя тончайшие сочетания близких по цвету тонов, Грабарь с огромным вдохновением писал светлое январское небо и на его фоне свое самое любимое дерево, которым не уставал восторгаться всю жизнь – утонувшую в глубоком пушистом снегу белоствольную красавицу-березу со свисающими до земли ветвями. Пейзаж, который художник назвал «Белая зима. Грачиные гнезда» (1904), понравился Валентину Александровичу Серову, который, как вспоминал впоследствии художник, внимательно и долго разглядывая живопись полотна, произнес:

«Трудная задача, а вышла у Вас. Зима – действительно белая, а белил не чувствуешь»[51].

Молодому художнику удалось добиться такого впечатления благодаря использованию особых приемов письма, характерных для дивизионистского метода разделения тонов. Он наносил чистые цвета отдельными плотными динамичными мазками на холст, создав тем самым особую светозарную монохромную живопись, передающую тонкие градации «белого на белом».

Грабарь в полной мере оценил преимущества такого способа изображения и на практике убедился, что по яркости и интенсивности живописи эта картина превосходит написанные им ранее. Он все ближе подходил к разработке своей индивидуальной манеры, определенной им как «умеренный дивизионизм»: колорит становился все светлее, а небольшие мазки все более динамичными. Найденные выразительные средства изображения осознавались художником как единственно возможные для верной передачи природы во всей ее трепетности и изменчивости. Он был убежден, что только средствами пленэрной живописи можно наиболее полно и убедительно воспроизвести эту реальную, постоянно меняющуюся жизнь природы, передать ее красочное богатство. И свой шедевр – картину-пейзаж «Февральская лазурь» (1904) – Грабарь создал не в мастерской, а на природе, стойко перенося зимний холод и все неудобства, связанные с работой зимой на открытом воздухе. Это был настоящий художнический подвиг, сопряженный с наивысшим напряжением духовных и физических сил. Грабарь вспоминал:

«Настали чудесные солнечные февральские дни. Утром, как всегда, я вышел побродить вокруг усадьбы и понаблюдать. В природе творилось нечто необычное, казалось, что она праздновала какой-то небывалый праздник, – праздник лазоревого неба, жемчужных берез, коралловых веток и сапфировых теней на сиреневом снегу. Я стоял около дивного экземпляра березы, редкостного по ритмическому строению ветвей. Заглядевшись на нее, я уронил палку и нагнулся, чтобы ее поднять. Когда я взглянул на верхушку березы снизу, с поверхности снега, я обомлел от открывшегося передо мною зрелища фантастической красоты: какие-то перезвоны и перекликания всех цветов радуги, объединенных голубой эмалью неба. “Если бы хоть десятую долю этой красоты передать, то и то это будет бесподобно”, – подумал я. <…> Февраль стоял изумительный. Ночью подмораживало, и снег не сдавал. Солнце светило ежедневно, и мне посчастливилось писать подряд без перерыва и перемены погоды около двух с лишним недель, пока я не кончил картину целиком на натуре»[52].

Изысканная живопись «Февральской лазури» с разобранной на небольшие мазки динамичной красочной фактурой создает множество нюансов с тончайшими переходами цвета. Взгляд зрителя одновременно воспринимает как полнозвучную гармонию общего колористического решения, так и отдельные небольшие пятна цвета. Композиция отличается большой пространственной глубиной и монументальностью. Это впечатление достигается благодаря насыщенному цвету переднего плана, что визуально «отодвигает» выдержанные в более светлых тонах деревья в глубину холста, а также выбранной художником низкой точкой зрения для работы. Грабарь распорядился вырыть в глубоком снегу глубокий ров, где мог свободно встать с этюдником, чтобы обозревать открывающийся вид снизу. Так ему удалось добиться особого эффекта «парения» деревьев в пространстве картины, бирюзово-золотистый тон которой убедительно воссоздает атмосферу солнечного зимнего утра. Акцентирование светотеневых и цветовых нюансов мощно и торжественно наделяет пейзаж высоко звучащей мажорной нотой. Художник понимал, что создал одно из лучших своих произведений.

Исчерпывающий анализ разработанной Грабарем живописной системы дивизионизма дал известный советский искусствовед Алексей Александрович Федоров-Давыдов, который писал: «Нет, это не просто новая техника, а иная живописная трактовка изображения, выражающая новое восприятие пейзажа. Пейзаж так же динамичен, как и в импрессионизме. Но если там это было открытое и непосредственно передаваемое движение или возможность его в живом, как бы “дышащем” изображении, полном света и воздуха, то теперь это, скорее, некая “пульсация” и ветвей берез, и небесной лазури, написанных посредством разноцветных мелких мазков, движение которых и образует эту “пульсацию”. Такое доведенное до конца импрессионистическое изображение предметов как сгустков воздуха превращает их в сгустки вибрирующего цвета. Так, светопись, которой был импрессионизм, имеет тенденцию обратиться в цветопись. <…> Не случайно И. Грабарь стал родоначальником и наиболее крупным представителем дивизионизма в русской живописи, очень быстро придя к нему от ранних импрессионистических работ»[53].

Завершив работу над «Февральской лазурью» и окрыленный успехом от достигнутого, художник продолжил писать пленэрные этюды, постоянно находясь в поисках нового интересного мотива для изображения. Однажды ранним мартовским утром его внимание привлек невероятно красочный узор подтаявшего при первых же лучах весеннего солнца снега. Грабарь вспоминал:

«В солнечный день, в ажурной тени от дерева, на снегу я видел целые оркестровые симфонии красок и форм, которые меня давно уже манили»[54].

Художник, испытывая огромное вдохновение, написал несколько подготовительных пленэрных этюдов, которые он затем использовал для создания картины-пейзажа «Мартовский снег» (1904). Грабарь поставил перед собой ту же живописную задачу, что и в «Февральской лазури»: оба пейзажа написаны небольшими раздельными мазками с контрастным противопоставлением тонов, усиленных дополнительными цветами. Одновременно художник успешно решил задачу соотношения света и цвета, благодаря чему добился эффектного яркого «сверкания» красок, делающих созданные им образы светлыми и по-весеннему радостными. В отличие от пленэрной живописи с характерной для нее этюдной непосредственностью, и в «Мартовском снеге», и в «Февральской лазури» присутствует обдуманная во всех деталях и тщательно построенная композиция, когда все элементы изобразительного языка – линия, цвет, форма, пространственно-композиционные соотношения – находятся в согласованной уравновешенности. Наряду с характерной для импрессионистов воздушной перспективой, передающей влияние атмосферы на четкость очертаний предмета и на яркость цвета, Грабарь применяет и классическую линейную перспективу. Так, в «Мартовском снеге», выбрав центральную точку изображения, он «вписал» в этой части холста колоритную фигуру молодой крестьянки в синей кофте и яркой светлой розовой юбке, несущей на коромысле ведра, и тем самым добился особой пространственной глубины пейзажа. Федоров-Давыдов отмечал: «Это некое новое начало в восприятии натуры. В нем сказывается стремление выявить в натуре известные структурные закономерности. Они непосредственно выражаются как строй самой живописи. Законы построения предмета художник хочет передать в самой композиции, как стремится это сделать с цветовой его характеристикой»[55]. Достижения Грабаря были значительны. В программных картинах-пейзажах «Февральская лазурь» и «Мартовский снег» с их чудесной цветовой гармонией, уравновешенностью композиции художник, тонко чувствующий очарование русской природы, создал поэтичные торжественно приподнятые образы, передающие его восхищение ее своеобразием и красочным богатством.