Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 80)

Заметив, как Мистина следит через скатерть с блюдами и чашами за его лицом, Едигар бросил на него взгляд. Не сказать чтобы за время его пребывания в плену они стали друзьями, но понимания достигли. Поймав этот взгляд, Мистина незаметно прикоснулся к белой рукояти своего скрамасакса; Едигар кивнул. Сейчас, при брате и людях, он держался независимо, но Мистина помнил его слова, сказанные наедине, лишь при Кермете, толмаче. «Стану целовать твой след!» – клялся Едигар, когда Мистина пообещал не только дать ему волю и возможность отличиться в походе, но и получить то, о чем он мечтал всю жизнь. Боялся Свенельдич лишь того, что желанная дева при встрече разочарует егета[41]. Но напрасно боялся, судя по взглядам, что Едигар бросал на Огняну-Марию. Та и впрямь была на редкость хороша – в этом Мистина был готов отдать ей справедливость.

Через день после пира, подтвердив прежде данные обеты, объединенное войско двинулось дальше на юг вдоль берега Греческого моря: русы – в лодьях, печенеги – на конях. Если бы видел эту лавину, блистающую оружием и бронями, наученный Писанию человек, уж верно согласился бы: вот оно, то «сборище великое и войско многочисленное», что обещал Бог как кару избранному Им народу…

До знакомых мест близ устья Дуная морское войско добралось под вечер: уже в сумерках впереди на песчаных косах задрожало пламя костров. Их развели высланные вперед дружины, чтобы войску было видно, куда приставать. Еще чернели полузасыпанные песком кострища и кое-что из мусора того первого похода. Оглядываясь, Ингвар вспоминал: вот здесь был их с Мистиной стан, где они с досадой и нетерпением дожидались Хельги Красного, вон там стояли черниговцы. И там же, на берегу Дуная, состоялась ночная схватка с юнаками Бояна, когда погиб старый воевода Чернигость… Останься он жив, сейчас в Чернигове не сидел бы князь Грозничар. Чернига сам помнил, как Олег Вещий при дружине вручал меч его отцу, и не полез бы в ровню Олеговым наследникам.

– Здесь от Бояна люди! – К Ингвару подошел Гримкель Секира. – Ждут нас.

– От Бояна? – Ингвар удивился. – Чего ему здесь надобно? Я думал, он у себя, в Преславе Малом.

– А два года назад чего ему здесь было надо? – хмыкнул Гримкель. – Я так и знал, опять его тут повстречаем.

Оказалось, что на старом русском стане уже дней десять жили двое знакомых багатуров, Асен и Любомир, с младшими отроками. Боян послал их сюда дожидаться Ингвара, чтобы пригласить в Ликостому.

– Соскучился! – усмехнулся Хельги, услышав об этом.

– Да привык он к нам, будто к родным, – тоже усмехнулся Мистина. – Уезжал – чуть ли не слезами плакал.

– Ну, пусть еще поплачет, – ответил Ингвар. – До этой Ликостомы одной дороги целый день, да? Пока пир, пока похмелье, пока назад – целую неделю потеряем!

– Да ладно, съезди! – поддержал приглашение Мистина, понимавший, ради чего оно послано. – Большая забота – день дороги.

– А темирбаи? Им десять тысяч коней каждый день кормить надо, день задержатся – полстраны сожрут!

Печенеги Ильбуги шли поодаль от побережья, там, где им было легче прокормить коней в лугах. Помня об этом, Мистина хорошо понимал Бояна. Кому же захочется, чтобы через всю его страну прошла такая орда – сначала от Днестра до Боспора Фракийского, а потом обратно! Он сам решился бы на любой обман, лишь бы этого не допустить. А теперь лишь хмыкнул, положив руки на пояс:

– Твоя страна, что ли?

– Да ну вас! – Ингвар отмахнулся от побратима и шурина. – На обратном пути погостим.

– Все равно же два дня здесь простоим, – напомнил Мистина.

Так было решено заранее: люди нуждались в отдыхе и пополнении припасов, что в бескрайних плавнях устья Дуная сделать было нетрудно.

– Вот два дня на дорогу и уйдет, гостить некогда.

Устроив своих людей на ночь и проверив дозоры, бояре обычно собирались к княжьему шатру – кому было не очень далеко туда добираться, ибо ночной стан двадцатитысячного войска растягивался на немалое расстояние. Сегодня, что легко было предсказать, речь зашла о ночном нападении «бесов с хвостами на макушке», о смерти и погребении Черниги. Бывшие в том походе наперебой делились воспоминаниями. Мистина молчал и усмехался, слушая, как по-разному запомнили люди одно и то же событие, виденное своими глазами.

– Эймунд к нам тогда приходил посидеть, помнишь? – Ингвар посмотрел сперва на Мистину, потом на Олейва. – Его корову водяную вспоминали…

Сам Мистина тоже вспоминал кое-что. То, чего не знал ни один живой человек, кроме него самого. И невольно касался костяного ящера на своей груди. В этот раз он, не ожидая настоящей угрозы для жизни, не стал оставлять его дома. Глядя в черноту ночного моря, он снова чувствовал свежий ветер и холодные брызги на обнаженной коже, жар факела в руке, слышал шум волн и треск подожженного хвороста у себя за спиной – на корме погребальной лодьи воеводы Черниги. Свешенные головы и руки мервецов у скамей… Звезды в вышине и огни подводных палат Морского Царя, о коих им пел перед этим Боян… И голоса норн, не велевших ему следовать за Чернигой в Нави. «Твоя жизнь не при тебе… Ты оставил ее дома… Убирайся вон!» Он отчетливо помнил ту ночь, но теперь, два года спустя, она казалась сном.

Утром Ингвар послал за Мистиной очень рано, едва рассвело и войско начало пробуждаться. Отроки в княжьем стане чистили рыбу утреннего улова, чайки хватали требуху прямо из-под рук. Сам князь сидел у костра, где еще не закипела вода в котлах на похлебку, – в сорочке, нечесаный и невыспавшийся.

– Не спится? – приветствовал его Мистина, слегка поклонившись для порядка и усаживаясь рядом.

– Да лучше б я вовсе не спал! – Ингвар угрюмо глянул на него.

– Что так?

– Я, слышь… старика нашего во сне видал.

– Какого?

– Да Чернигу, жма!

Мистина посмотрел на него внимательно. Не диво, если за разговорами следует сон про то же самое, но Ингвар говорил так, будто видел нечто совсем иное.

– И что?

– Будто пришел, сел возле меня, – знаком отогнав отроков подальше, зашептал Ингвар. – Хочу парней позвать, а не могу, лежу как каменный. А старик весь в белом, только на голове шлем весь из золота. В дружине, говорит, Царя Морского теперь служу, его полки по дну морскому вожу. И сам старик, слышь, не старый совсем – десятке на четвертом, я его таким молодым и не видел. Веселый, смеется все. Морским волнам, говорит, повелеваю именем его, захочу – злой бурей на ворога напущу, захочу – чистым шелком под ноги уложу. Пожалуй, говорит, на пир к господину моему, честью не обидим, чарой не обнесем. Что это было, а? – Ингвар повернулся к Мистине и схватил его за локоть, но тут же выпустил, видя, как переменилось это хорошо знакомое лицо. – Ты Чернигу дальше всех провожал… – Князь кивнул на море, зеленовато-голубое, мягкое и теплое даже на вид в это солнечное утро. – Чего он хотел от меня? Зачем за собой звал? Что – на сей раз мне из греков не вернуться?

– Успокойся. – Мистина прикоснулся к его плечу. – Я так думаю… это добрый знак.

– Добрый, жма! – Ингвар вскинул брови. – Меня на дно морское в гости зовут, а тебе добрый!

– Чернига нам по старой дружбе услугу оказал. Видно, замолвил словечко перед господином, – Мистина тоже показал глазами на море. – Тот и отпустил его повидаться. Помнишь, тем летом Боян нас уговаривал поехать Белому острову поклониться? Ты не велел. А он ведь говорил: кто Белому острову поклонится, тому будет счастье на море и легкая дорога. Мы не поклонились… и не было нам счастья на море.

«Мне не было», – мысленно поправил побратима Ингвар.

– В этот раз Царь Морской нам боярина прислал. В гости зовет. Что, опять невеждами себя покажем и сами себя загубим? Ты – князь русский, воля твоя.

Ингвар помолчал, потом подавил вздох. Знаком подозвал отрока:

– Скажи Гримкелю: пусть пошлет к болгарам. Я Бояна самого сюда зову. Пусть скажут, русский князь желает песнь про Морского Царя послушать…

В Нижнем Подунавье ходило немало преданий о Белом острове. В незапамятные времена, как рассказывали, был он весьма велик: и дубравы на нем шумели, и ручьи бежали, зверь лесной водился, и луга чистые расстилались, где паслись стада и табуны Морского Царя: днем – белые, привезенные ему в дар, а ночью – черные, выходящие из волн. В самой середине острова стоял белокаменный храм, а в нем золотое изваяние: с одной стороны посмотреть – прекрасный юноша с волосами до пояса и с луком в руке, а с другой – двухголовый змей. У ног изваяния – круглый щит весь из золота, а в храме и стенная роспись, и резные столпы, и шелковые занавеси. По-гречески имя хозяина острова было Понтарх – владыка Понта. Рассказывали, что в старину раз в год устраивались в честь Морского Царя состязания отроков от двенадцати до семнадцати лет и победитель удостаивался особой награды от владыки острова. Юные девушки тоже раз в год собирались к другому месту острова – к пещере, куда вела увитая виноградом, вырубленная в скалах тропа. Снаружи там журчал источник с целебной водой, а внутри таилось озеро, никогда не видавшее солнечного света. Озеро то было входом в царство мертвых, и охраняли его девять чистых дев…

После этих рассказов нынешний вид Белого острова внушал одно разочарование. С тех пор как апостол Андрей разбил его своим посохом и погрузил на дно моря, остался скалистый клочок суши размером в пять-шесть перестрелов в длину и ширину, голый, если не считать ковыля и чахлого кустарника. Ни ручьев, ни еще каких источников не уцелело, только чернели среди зарослей две-три полузасыпанные ямы древних колодцев, так что воду приходилось везти с собой.