Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 79)
Ингвар сидел перед своим шатром на меховых подушках, его окружали родичи и воеводы – начиная с Мистины и заканчивая Олейвом, самым младшим из братьев Эльги. Олейву сыну Вальгарда шел восемнадцатый год. Эльга оставила его в родном доме одиннадцатилетним отроком, а нынешней весной с трудом узнала брата в этом рослом юноше, совсем мужчине по виду и всем ухваткам. Кто он такой, ей подсказало скорее его сходство с Эймундом. Старшего из родных братьев она еще хорошо помнила по той весне в Киеве, когда тот готовился вести на греков плесковское ополчение и тайком заглядывался на Дивушу Дивиславну…
И все же Олейв был другим – яркий румянец, бойкие глаза, низкий голос. Увидев его, Эльга ахнула. Младший брат делал честь роду, и все же первым ее порывом было: не пущу! Вспомнив Эймунда, она едва не заплакала от тревоги. Зачем и этот, последний из ее родных братьев отправляется в военный поход, не успев жениться и дождаться сыновей? В отчаянии она даже предложила ему, прямо в первый же день, Дивушу в жены. Как самая боязливая мать, она была готова на все, лишь бы удержать его дома.
– Нет, сестра, жениться и с бабой дома засесть всякий смерд может! – засмеялся в ответ Олейв. Похоже, девичья любовь для него была делом давно привычным и ратная слава прельщала куда больше, чем свадебные рушники. – Я уж лучше пойду за моим братом Хельги и покажу, что другие сыновья нашего отца не хуже него способны за морем показать себя!
Хельги Красный уже находился с войском. Перед этим он дожидался Ингвара в Таврии, на восток от устья Днепра. Еще успел пройтись по побережью, разоряя селения, захватывая в плен херсонитов, что ловили там рыбу и добывали соль. За эти года он так сдружился с хазарскими торговцами из Карши и Самкрая, что они следовали за его войском и охотно покупали полон. Часть его людей после возвращения из Греческого царства вернулась по домам, но он набрал взамен разного народа с берегов Греческого моря и Меотийского озера – хазар, ясов и даже готов. Его собственная дружина уже вновь насчитывала две тысячи человек, и даже Ингвар молчал, слыша, как эти люди называют его шурина «Хельги конунг». Его жена с двумя детьми все еще оставалась в Карше, где у него был, по рассказам, свой большой двор, целое стадо разного скота, земельные угодья. В его садах и виноградниках трудились десятки рабов из числа пленных греков-херсонитов. Напрасно Эльга напоминала Олейву, что это же самое он может получить и в родном краю. Подумаешь, виноград и смоквы на реке Великой не растут! Но Олейв только смеялся, и она понимала: он тоже мужчина. В его глазах «собственное королевство» на завоеванной земле стоит куда дороже, чем полученное по наследству дома.
На пиру в княжьем стане имелась и хозяйка: по левую руку от Ингвара сидела Огняна-Мария. Она успела родить уже дважды и слегка располнела, но второе дитя умерло через пару месяцев. Зато первенец ее, Гудлейв, подрастал и сейчас спал в шатре на руках у няньки. Легкая на подъем, она очень скучала в Витичеве без Ингвара и охотно согласилась пойти с ним в поход. Предполагалось, что она доедет с войском только до Несебра, а там останется ожидать мужа в гостях у своего родного брата Калимира и матери. Нечасто знатной женщине, вышедшей замуж очень далеко от родного дома, удается повидать родных, а тем более показать им своих детей.
Мысль взять ее с собой принадлежала Мистине.
– Баба у тебя скучает среди чужих людей, а теперь и брат ее покинул, – говорил он. – Пусть проедется до родных, пусть Калимир посмотрит, что ей у нас хорошо и никто не обижает.
Боян вместе со всей дружиной уехал из Киева еще зимой, по санному пути, и сейчас, должно быть, уже находился у себя, в Малом Преславе. Обдумав дело, Мистина и Эльга решили молчать о том, что он послал грекам весть о походе, но дальше терпеть «этого змея двухголового» у себя под боком Эльга отказалась. Понимая, что был на волосок от смерти, Боян даже с благодарностью согласился уехать, но просил княгиню и Свенельдича дать ему слово, что они не умышляют зла на Огняну-Марию и ее дитя. Его заверили, что жизни их ничто не угрожает, и Боян тронулся в путь. Переночевал в Витичеве, простился с сестрой, но тоже умолчал об истинной причине своего отъезда. Теперь Огняна-Мария с радостью предвкушала новую встречу со всей родней, а Эльга, не менее довольная, оставалась в Киеве.
– Век бы больше ее не видать, – шепнула княгиня Мистине, когда киевская часть войска рассаживалась по лодьям.
– Как скажешь, – шепнул он в ответ, обнимая ее на прощание.
В последние мгновения Эльга обняла и Ингвара – впервые за два года. Он подошел к ней с лицом торжественным и суровым, будто исполнял обряд, и она обняла его с чувством, словно передает благословение – из рук своих кладет на его плечи, запечатлевает с поцелуями на щеках. Ингвару исполнилось двадцать пять лет, но по виду можно было дать и тридцать. Заботы и постоянные разъезды последних лет заставили его сильно возмужать, и теперь он уже не напоминал отрока, ради дерзкой шутки присевшего на Олегов стол. Это был зрелый муж, хорошо понимавший, какой груз лежит на его плечах, и полный решимости нести его до конца пути.
Он не знал, что ждет его впереди на этот раз. Связь Бояна с Феофаном, укрывательство сговора княгиней и побратимом так и остались от него тайной. Пристально вглядывался он в спокойное лицо Эльги. Совсем с другими чувствами провожала она его в первый поход, ровно два года назад! Когда они еще были единой плотью и единым духом, как говорят у христиан. А теперь? Кто она ему, эта величавая женщина в расцвете молодой красоты, с глазами цвета смарагда?
– Что – меня убьют, тебе и горя не будет? – усмехнулся Ингвар негромко, чтобы не слышали люди на причале. – А если его? – шутливо он показал на Мистину, постоянного соратника Эльги на время отъездов самого князя.
– И ты, и он, и все русы – вы вернетесь живыми, невредимыми и с успехом! – Будто заклиная удачу, Эльга положила руки ему на грудь.
– В воде видела?
– В воде, в огне, в полете птичьем, на лопатке бараньей. Верь мне, княже. На сей раз ты с победой вернешься, и будет род наш славен, покуда солнце сияет и весь мир стоит.
– Спасибо, коли так! – Ингвар поклонился ей в ответ на благословение.
Уверенный вид княгини придавал ей сходство с самой Мокошью, владычицей судеб. И оттого Эльга казалась ему далекой, как совсем чужая женщина. Неужели их пути разошлись насовсем? От этого чувства щемило сердце и даже предстоящий долгожданный поход не радовал. Казалось, здесь, на киевских горах, остается душа всего света белого, и тому, кто не владеет ею, никакие приобретения не пойдут впрок.
А поймав взгляд побратима, Ингвар понял: тому тоже нелегко. Стоя на корме собственной лодьи, среди своих телохранителей, Мистина улыбался, махал пестрой толпе на причалах, но глаза его были как закрытые окна.
Что такое? Как проснувшись, Ингвар смотрел на Мистину – неужели этот рослый, богато одетый для проводов, уверенный воевода – его побратим и давнейший друг, тот, кого он помнит, сколько себя самого? Тот, кто знал малейшие его помыслы и устраивал важнейшие его дела? В последние годы Ингвар по полгода его не видал: если один уезжал из Киева, другой оставался «на хозяйстве», а встречались они весной и осенью мимоходом, будто Заря и Месяц в песнях. А теперь Ингвар вдруг осознал: да он едва знает этого человека. Чего Свенельдич на самом деле хочет, чего добивается?
Тот давно ушедший в прошлое день в Боспоре Фракийском разделил побратимов огненной чертой: раны и ожоги зажили, но ничто уже не будет так, как было…
В лодьях среди дружины Мистины сидел и печенежский князь Едигар. Полтора года он прожил в Киеве в заложниках и вот теперь, по уговору с его братом Ильбугой, должен был получить свободу. К месту встречи войск Ильбуга пригнал двести коней: половина назначалась Ингвару, половина – Мистине. Несколько дней оба князя – русский и печенежский – осматривали табун, чтобы подтвердить ценность выкупа. Киевские оружники шутили меж собой: видать, Ильбуга своих баев пришлет Едигара осмотреть, что возвращают таким же, каким взяли.
И вот теперь наконец обмен свершился: под радостные разноязычные крики Мистина вывел Едигара из рядов киевской дружины и передал Ильбуге. Тот обнял брата, потом Мистину, подтверждая дружбу. Дальше Едигар сидел возле собственного брата и порой поглядывал на Огняну-Марию напротив. Живя в Киеве, он не встречал ее ни разу. За долгие дни пути войска вниз по Днепру ему случалось порой мельком увидеть ее, но только теперь он мог рассмотреть свою давнюю возлюбленную. Когда Едигар впервые к ней сватался, она была семилетней девочкой, тонкой и бойкой. Теперь же это была прекрасная молодая женщина в самом расцвете – ей не исполнилось еще и двадцати, – и лишь светло-карие глаза, блестящие приветливостью и задором, остались те же, что были у девочки.
играя на домбре, пел печенежский певец в честь жены русского князя.