Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 95)

– Ну где ты там? – снова позвал куркутин, вглядываясь в полутьму и мало что видя после светлого двора. – Заснул, пригрелся в гнездышке?

Голос его показался Светловою странным: куркутин как будто хотел притвориться веселым, но сквозь наигранную бодрость прорывались отзвуки недовольства. А чем ему быть недовольным? Дрёмичи победили, а он еще и отличился – княжича в полон взял…

Светловой поднялся на ноги, небрежно оправил рубаху и пошел через клеть к выходу, стараясь не наступить на лежащих. Пленников было много, а убитых, как они говорили, еще того больше. Никто не знал, что с ними сделает кровожадный дрёмический князь, и никто не ждал для себя ничего хорошего.

– А, вот он ты! – приветствовал Светловоя куркутин и посторонился от порога. – Выходи!

Светловой послушно шагнул, пригнулся в низкой двери, ожидая, что сейчас ему опять скрутят руки, однако ничего такого не произошло. Дверь за ним сразу же закрыли и заложили засовом, а куркутин сделал ему знак идти за собой.

– Князь Держимир отпускает тебя! – заявил он Светловою по пути через двор.

– Как? – подал голос Светловой. Как ни мало ему хотелось разговаривать со своим недругом, смолчать не удалось. – Куда – отпускает?

– Да на все четыре стороны! – Уже не скрывая досады, куркутин махнул рукой.

Желая удостовериться, правду ли тот говорит, Светловой вгляделся в его лицо и удивился: брат Держимира мало походил на торжествующего победителя. Бледность и темные круги под глазами говорили скорее об усталости и душевном непокое.

– Женится князь Держимир и на радостях тебя отпускает! – добавил куркутин. – Невеста его за тебя просила.

– Невеста? – в недоумении повторил Светловой. Это объяснение привело его в еще большее недоумение. – Кто? Дарована?

– Очень нам нужна ваша Дарована! – в сердцах отозвался Баян. – Смеяна его невеста!

– Смеяна?

Светловой замолчал надолго. А Баян продолжал, обращаясь то к Светловою, то к самому себе, не в силах разобраться в той смеси радости и досады, которую в нем вызвали события и решения последних дней.

– И дурак же ты, парень! – говорил он, шагая по ратенецкому детинцу и не особенно заботясь, слушает ли его Светловой. – Такая девка при тебе была, а ты все на небо глядел да ворон считал! Была бы она моя – ни за что бы не упустил! А ты-то на кого ее променял? Добро бы на Даровану, та хоть княжна! А то… – Он махнул рукой в воздухе. – На морок один. Вот и остался теперь с одним мороком. Домой-то топай побыстрее, под ноги гляди, не в облака! А то твой батяня сам женится на молоденькой да другого наследника себе добудет! Не тебе чета!

Светловой слушал, едва улавливая смысл, и ему казалось, что вокруг него вьется целая толпа: отец, мать, Дарована, Кремень, Смеяна, и все дают ему советы, наставляют, пытаются обратить от мечты к жизни, заставить думать о престоле, о предках, о потомках… Зачем? Зачем ему эта жизнь, в которой нет ничего, кроме разочарований? Великая зима, в которой проблеск весеннего света живет лишь мгновение, а ожидание его растягивается на целую вечность. Что такое в этой жизни сравнится со счастьем мечты или хотя бы поможет забыть о ней?

– Вот тебе вещая каурка! – вернул его к действительности бодрый голос куркутина. – По воде и воздуху – не знаю, а по земле бегает!

Очнувшись, Светловой увидел себя стоящим перед раскрытыми городскими воротами. Отрок держал небольшого крепкого конька, а куркутин засовывал в седельную сумку мешок, который на плече принес с княжьего двора.

– Владей! – Закончив, куркутин взял у отрока повод и протянул его Светловою с таким гордым видом, словно дарил золотого коня из упряжки самого Перуна.

Светловой принял повод, чувствуя, что надо что-то сказать, то ли поблагодарить – а за что? – то ли попрощаться.

– А с остальными что? – спросил он, вспомнив пленных речевинов.

– Да тоже распустим помаленьку. Чего вас даром кормить? Холопы из отроков плохие. По себе знаю!

Куркутин вдруг улыбнулся с самым искренним весельем, блеснули белые зубы, и Светловой ощутил, что тот все-таки гораздо счастливее его. А если и есть о чем погрустить, то ненадолго – живая душа скоро расправит крылья и опять полетит, радуясь солнцу.

Махнув рукой, куркутин пошел прочь, не заботясь, что дальше будет делать Светловой. И он побрел за ворота, ведя за повод коня, и у него было такое чувство, что он опять уходит из дома. И дело не в том, что он так уж привязался к тесной и душной клети, в которой провел несколько дней среди пленных. Он снова лишался угла, не слишком приветливого, но ясного и надежного, и перед ним опять открывался огромный мир, в котором он не знал своих дорог.

Начало темнеть, а Светловой все ехал и ехал. Он не особенно торопил своего конька – зачем спешить без цели? Как советовал чернявый куркутин, он ехал на запад, к Истиру, и даже держал в голове смутный образ дороги вдоль берега, ведущей вверх по течению. Переправляться в одиночку, да еще в нижнем течении и в половодье, было бы самоубийством, а Светловой не настолько еще лишился рассудка или поддался тоске. Его наполняла не столько тоска, сколько безразличие. Много месяцев Светловоем владело одно влечение – к весне, к светлой богине Леле. Сначала его ободряла Смеяна, потом Звенила обещала указать путь. И вот их больше нет: одна покинула его и выходит замуж за его бывшего врага, а другая вовсе сгинула без вести, растворилась в дремучих дебрях, из которых однажды вышла.

Думая о Смеяне, Светловой думал и о Держимире и невольно сравнивал его с собой. Меньше года назад он всему миру казался любимцем судьбы: молодой, удалый, красивый, любимый родителями и народом наследник славенского стола. Единственный сын Велемога и Жизнеславы был как нарочно создан богами, чтобы показать людям образец завидной доли. Недаром девушки по весне приняли его за Ярилу. Держимир же был сущим Встрешником, пыльным вихрем на дороге, от которого вернейшее средство – острый нож; злобным завистником, которому судьба не уделила своего счастья и вынудила охотиться за чужим. И вот – не прошло и года, как все переменилось. Бывший Ярила остался один в чужой земле, побежденный, потерянный и надломленный духом, а его противник теперь – победитель и счастливый жених девушки, которая приносит удачу. Почему так вышло? Почему он не сумел удержать свою удачу, выпустил из рук?

А вокруг смыкался стеной чужой лес, деревья уже едва чернели на темном небе. Светловой вдруг осознал, что понятия не имеет, где находится и как будет ночевать. Прохлада весеннего дня превратилась уже в настоящий холод, мысль о ночи под открытым небом не прельщала, но где тут найти жилье?

Предоставив коню самому искать дорогу, Светловой то и дело приподнимался на стременах и оглядывался, выискивая признаки жилья. Хотя найдешь его теперь, пожалуй: добрые люди уже легли спать, закрыв окошки заслонками. Так можно проехать в перестреле от тына и не заметить – разве что собаки залают. Да и встань перед ним сейчас жилье – пустят ли его? Ночью, чужого человека, с иноплеменным выговором?

Светловой уже смирился с мыслью ночевать на земле и готов был сойти с седла, как вдруг далеко впереди мелькнуло тусклое пятнышко света. Хмурясь, Светловой вглядывался и не мог понять, что это: то ли костер, то ли окошко? Но это была хоть какая-то цель, и он подхлестнул коня. Деревья расступились, под копытами коня появилась словно сама собой какая-то дорога.

Пятнышко света не исчезало, а, напротив, росло. Оно приблизилось даже слишком быстро: неожиданно Светловой увидел перед собой полянку, а на поляне небольшую избушку, тесную и бедную, построенную в один сруб. Широкая прогалина, где сияло вечернее небо, походила на другую дорогу, большую, но сейчас было поздно ехать дальше, и Светловой лишь приметил ее на завтра. Возле двери избушки виднелось крошечное окошко, и в окошке мерцал тот самый тусклый свет, приведший его сюда.

Уже остановив коня, Светловой поколебался, прежде чем сойти и постучать. Эта избушка слишком напоминала те домовины, в которых в глухом лесу хоронят колдунов. И вот такое же окошко оставляют, чтобы просовывать туда приношения и слушать пророчества мертвых. Но все же… едва ли он сумел заехать на тот свет, хотя в чужом племени все может быть. Какое-то непонятное чувство тянуло Светловоя к этой избушке, точно в ней должен был оказаться кто-то хорошо ему знакомый, мудрый, добрый. Тот, кто навсегда разрешит его сомнения и укажет долгожданную дорогу.

Оставив коня возле двери, Светловой постучал.

– Если живой – заходи, если нежить – за порогом оставайся! – тут же ответил старческий голос, и Светловой даже не понял, мужчине он принадлежит или женщине.

Однако смысл ответа его подбодрил, и он толкнул дверь. Внутри было довольно светло от лучины, из глиняной печки тоже посвечивали пылающие угли. Возле печки сидела на короткой широкой лавке сгорбленная и полная, почти круглая старуха в сером платке, плотно обвязанном вокруг головы и надвинутом на самый лоб. Длинный косматый полушубок из медвежьей шкуры достигал до пола, а в руках старуха держала веретено с толстой черной ниткой. Вместо лопаски у нее была деревянная рогулька, вставленная в дыру на лавке.

– Коли зашел, стало быть, живой! – так приветствовала она Светловоя. – Неживой через мой порог не перейдет. Садись, коли пришел. Много вас теперь ходит, беспутных. Хорошо, хоть кто до места добредает.