Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 97)

– Что мне с ней делать? – спросил он.

Черная пустота чаши уже казалась ему насмешкой над вором, думавшим украсть у самой Богини-Матери счастливую судьбу.

– Иди с ней туда, где ты встречал свою любовь, – велела старуха. – Вызови ее через чашу, и она останется с тобой навсегда. И еще одно средство я тебе дам. Поди-ка сюда.

Старуха взяла с очага уголек и приблизилась к Светловою.

– Подай руку.

Он протянул ей правую руку, левой бережно прижимая к груди свою добычу.

– Даю тебе силу Тени, силу За-Левым-Плечом-Стоящего! – забормотала старуха и провела на руке Светловоя одну прямую черту. Кожу обожгло как огнем, хотя уголек был черным и погасшим, но Светловой терпел, не вздрогнув. – Облекаю тебя силой Чернобога, Рвущего Оковы, Разрушающего Круг…

Она провела еще две черты, и на руке Светловоя появилось нечто вроде рисунка птичьей лапы с тремя пальцами – реза Чернобог. Он не осознавал вполне, а лишь чувствовал, каким образом ему поможет знак божества, вечно стремящегося разрушить обустроенный и упорядоченный старшими богами мир, в котором для каждого отведено свое место и время. Сейчас он видел в этой резе волшебный ключ, который разомкнет круг неудобного, враждебного его мечте порядка, при котором он оторван от своей единственной и драгоценной любви. Этот ключ, вложенный в его руку, сам вложит в нее силу разрушить этот неумолимый и жестокий порядок, вырвет его Весну из круга уходов и возвращений, позволит ей быть с ним всегда, всегда…

– Ступай теперь домой! – сказала Светловою старуха. Ее оживление куда-то пропало, теперь она двигалась вяло, говорила медленно, взгляд ее потускнел. – Доедешь, ничего. Да помни: позови ее там, где встречал, не раньше!

Светловой поклонился на прощание и вышел. А старуха села на лавку, бессмысленно глядя перед собой, потом бессильно привалилась к стене и уже не слышала мягкого топота копыт по подмерзшей земле. Так ее и нашли на другой день двое подростков-Листопадников, пришедших со съестными припасами для ведуньи. Она умерла, не передав силу преемнику; ее изношенное тело не выдержало вселения Велы, для которой стало последним воплощением на пути Светловоя.

Начинался месяц травень, девушки по всем говорлинским землям вышивали себе новые рубашки, готовясь к Ярилиным празднествам веселого месяца кресеня. Только в Славене было пасмурно: исчезновение княжича показалось всем таким дурным предзнаменованием, что никто не решался дразнить судьбу улыбками. В посаде еще звучали вопли по ратникам, не вернувшимся из дрёмического похода, но даже вдовы скорее жалели князя Велемога, чем осуждали. Он потерял единственного сына, но зато сделал то, ради чего отправлялся, – освободил княжну Даровану и привез ее в Славен. Жалея князя и не находя другого способа ему помочь, Дарована через силу все же подтвердила славенским старейшинам, что Держимир дрёмический похитил ее и держал у себя, а Велемог освободил. «Так для чего ж невеста, когда нет жениха?» – качали головами старейшины.

Послав вести Скородуму, десятский Рьян без устали уговаривал княжну отправиться домой. Не знать ему покоя, пока она не окажется снова в Глиногоре, под защитой отца и в полной безопасности! Но Дарована медлила с отъездом: сердце не позволяло ей покинуть Велемога и Жизнеславу в таком горе.

Княгиня уже было совсем поправилась, но потеря сына снова уложила ее в постель. Не в пример мужу она не верила, что Светловой мертв, ждала вестей о нем с такой непоколебимой верой, что и Дарована не могла ей не поддаться. Неделя проходила за неделей, а она все жила в Славене, не имея других дел, кроме бесед с княгиней.

И вот однажды он вернулся. Просто, как случайный путник, единственный наследник славенского стола въехал в ворота детинца, и за ним бежала толпа посадских жителей, не верящих своим глазам. Люди толкали друг друга, кто причитал, кто призывал богов, кто плакал от радости, что княжич вернулся, а значит, боги вернули свою благосклонность племени речевинов. Но иные не спешили радоваться. Княжич был непохож на себя: прежде приветливый, теперь он был молчалив и равнодушен, не глядел по сторонам, бездумными кивками отвечал на поклоны старых знакомых и не изъявлял никакой радости, что вернулся домой.

Дарована вышла в верхние сени, как вдруг навстречу ей по лестнице с громким топотом взлетел отрок и чуть с ней не столкнулся. Глаза у него были совершенно безумные, рот открыт – настолько его распирала новость.

– Княжич вернулся! – гаркнул он, от потрясения забыв поклониться.

Не раздумывая, Дарована зажала ему рот: княгиня только что заснула, и будить ее такой вестью не годится, и не важно, правда ли это. Такая суровая встреча отрезвила отрока: когда его выпустили, он почтительно поклонился и зашептал, кося глазами вниз, в нижние сени:

– Княжич Светловой приехал! Вот-вот здесь будет! Только он чудной какой-то! Ни на кого не глядит, слова не скажет!

– Сиди здесь, молчи и никого не пускай! – распорядилась Дарована, указывая ему на дверь княгининой горницы.

От неожиданной вести у нее сильно забилось сердце, но она сама не знала, рада она или нет. Для утешения Велемога и Жизнеславы она как-то пообещала, что выйдет за Светловоя, если каким-то чудом он окажется жив. Его возвращение само по себе ее не слишком потрясло: она ведь не видела его мертвым, а рассеяние конницы, которое она наблюдала с холма, оставляло ему немало надежд остаться живым.

Гул и топот внизу все приближался. Подхватив подол, Дарована поспешила вниз и успела как раз занять место на краю скамьи возле княжеского стола, где сидел бледный и осунувшийся Велемог, когда через порог гридницы шагнул его сын.

Несомненно, это был он, хотя узнать его удалось не сразу. Не сказать, чтобы княжич выглядел изнуренным и измученным, но все же он стал другим. Его лицо было ровным и спокойным – таким спокойным его никогда не видели люди, знавшие его с рождения. Радость и дружелюбие, гнев и досада, боль и тоска – все это бывало раньше, но никогда на его лице не отражалось такого равнодушия, говорящего о том, что душа, когда-то так остро воспринимавшая и красоту, и страдание мира, теперь спит. Он немного похудел, черты его лица заострились, рот стал жестче, взгляд – тверже. Он несомненно повзрослел и выглядел даже старше своих девятнадцати лет. Он вернулся не прежним, это было несомненно.

Войдя, Светловой окинул взглядом гридницу и поклонился Велемогу. Ни отец, ни невеста как будто не вызвали у него особых чувств: он поздоровался, как положено воротившемуся путнику, и все. «Его сглазили!» – мелькнуло в мыслях у Дарованы, и с каждым мгновением это убеждение крепло. Только у испорченных, у тех, кого чужая ворожба лишила души, бывают такие лица.

– Держимир отпустил меня, – сказал Светловой, и люди думали, что его сдержанность объясняется стыдом. – Дня три-четыре спустя после битвы, я ехал вслед за вами. После обещал и прочих пленных отпустить.

– Видят боги, как я рад снова видеть тебя, сын, – негромко сказал Велемог.

Невидимая рука держала его за горло: он хотел радоваться, хотел быть счастливым, видя сына живым, на что почти не надеялся, но почему-то вид Светловоя настораживал. Скорее князь готов был поверить, что видит призрак.

– Твоя мать… и я… и все наше племя молило богов… Видишь, даже твоя невеста! – Велемог поспешно обернулся к Дароване и указал на нее Светловою, как будто искал у нее помощи. – Она не покинула нас, она ждала тебя, чтобы… Чтобы теперь, когда ты вернулся, вы могли исполнить давний обет… Боги желали…

Светловой повернулся к Дароване, и она поднялась на ноги. Спокойное лицо Светловоя наполняло ее тревогой, она боялась даже подать ему руку. Но как можно перед глазами людей отступиться от данного слова?

– Сынок! – вдруг вскрикнул голос позади него.

Жизнеслава стояла на пороге, пряди светлых волос виднелись из-под кое-как накинутого на голову платка, на бледном лице глаза казались огромными и не видели никого, кроме Светловоя.

– Я знала! Я ждала! – опавшим голосом, как будто у нее больше не было сил, пробормотала она и бросилась к сыну, словно боялась опоздать, словно какой-то вихрь грозил унести его в дальние края, на сей раз безвозвратно.

Светловой поймал ее в объятия, прижал к груди, тихо улыбнулся. Лицо его оттаяло, у Дарованы полегчало на сердце. Люди в гриднице начали улыбаться, переводить дух.

– Должно быть, натерпелся, бедный, в полоне-то! – стало раздаваться по сторонам неясное бормотание. – Да и по дороге… И не диво, что устал! Тут не до веселья…

Велемог провел тыльной стороной ладони по щеке. Лицо его странно дергалось, и Дарована с изумлением поняла, что он плачет, что это слезы текут по глубоким, совсем старческим морщинам возле носа. А виски его белы от седины. Сердце Дарованы перевернулось от этого зрелища. Так не должно быть! Морена глядит в глаза племени, если князь не может удержать слез.

– Теперь боги с нами! – выговорил Велемог, и его голос тоже выдавал попытку побороть слезы. – Теперь мы будем… И свадьбу сыграем, да?

Светловой кивнул, поверх головы матери глядя на отца.

– Когда, скажи? – спросил Велемог, и никогда еще сын не слышал такого нетвердого голоса, такого робкого вопроса.

Всю жизнь, сколько он себя помнил, отец приказывал. Теперь он просил. Только новая жизнь способна побороть смерть, и главным его стремлением теперь было скорее утвердить в жизни свой едва не погибший род.