Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 98)

– После Купалы, – спокойно ответил Светловой. – Как Купала пройдет, так можно и свадьбу. Или жив не буду…

Велемог предпочел понять последние слова как крепкую клятву. После всего пережитого, отчаянно цепляясь за надежду на радость, он не хотел допустить даже мысли о новых несчастьях.

Дарована настойчиво смотрела на Светловоя и наконец встретила его взгляд. Не такие глаза она хотела бы видеть у своего будущего мужа. Но и отказаться у нее не поворачивался язык. Невозможно было нанести такой удар князю и княгине, всему племени, которое только теперь воспрянет духом и поверит, что на обломках прежнего боги позволят построить будущее счастье. Не таким уж легким будет это дело, но, быть может, сама Макошь предназначила для него свою питомицу? Дарована не ощущала ни малейшей любви к Светловою, но верила, что сил у нее хватит на многое.

До рассвета оставалось совсем недолго, розовые блики играли в небе и отражались в воде Сварожца. Какая короткая ночь – значит, и в самом деле весна. Светловой сидел на холодном ковре прошлогодней травы, сквозь который пробивались зеленые острые стрелки новой, и на ветках берез над его головой уже развернулись маленькие нежные листочки. До полного расцвета им еще неблизко, но они словно дети, что высунулись из дверей и окошек дома встретить отца-Ярилу. «Мы здесь и весна снова здесь!» – неслышно шепчут они. И снова все впереди – и долгие световые дни, и тепло, и цветы, и ягоды, и веселые праздники Ярилы, Купалы, Рожаниц… Но где взять то чувство бодрой радости, наполнявшее грудь в прежние годы? Весна земли приходит каждый год, и никому не под силу ее остановить; человеческая же весна минуется, и никому не под силу ее вернуть…

Но вот в это Светловой не хотел верить. В прохладном сумраке березняка ему мерещилась легкая девичья фигура, сотканная из радужных лучей. Только бы дозваться ее, только бы дождаться! И тогда один ее взгляд сделает его счастливым, как прежде, и теперь уже навсегда…

Осторожно развернув вышитую пелену, он расстелил ее на влажной траве и поставил глиняную чашу в самую середину. Теперь на ее горле тлел густым красным огнем знак месяца травеня, а следом пойдут два больших солнечным креста – месяц кресень. Но кресеня не надо ждать. Леля пришла в земной мир давным-давно, еще в Медвежий велик день. Она еще холодна, но теплеет и веселеет с каждым днем. Ярилин день будет наивысшим ее расцветом, но Светловой не мог больше ждать.

Он выполнил все условия, открытые ему разноликой Велой. Он забыл обо всем и обо всех, кроме своей мечты, он стал как весна, он принес волшебную чашу на то место, где встречал Лелю. Слов не находилось: песни и заклятья казались слабыми и бледными перед ее пьянящей прелестью. Он наклонился над чашей, глядя в ее темную пустоту как в священный источник, из которого выйдет его мечта, и шепнул туда:

– Приди ко мне…

Глина под его рукой потеплела, и он продолжал, вспоминая все самое лучшее, что было:

– Приди ко мне со радостию, душа моя ясная, со великою со милостию… Ты мне краснее светла солнышка, милее вешнего дня… Любовь моя крепче горючего камня…

Легкое свежее дуновение коснулось его лба, и Светловой поднял глаза. Она стояла перед ним – стройная девушка с длинными, почти до земли, золотистыми волосами, в которых запутались отблески зари и радуги. Ее лицо было бледно, румянец едва-едва розовел на нежной коже, но голубые глаза смотрели на Светловоя с нежным приветом, губы улыбались. Это была она, столь часто виденная им во сне и в мечтах – наконец-то наяву.

– Здравствуй, свет мой ясный! – нежно сказала Леля и протянула к Светловою руки.

Длинные широкие рукава, как лебединые крылья, рассыпали вокруг разноцветные искры росы: огненно-красные, густо-зеленые, ослепительно белые.

Светловой, не помня себя и не чуя земли под ногами, шагнул к ней, взял ее руки, нежные и прохладные, потом обнял ее, не веря себе. Он слишком долго ждал и мечтал, он истомил в тоске свою душу и заранее сжег свою радость. И теперь, когда его весна пришла, он смотрел на нее и не верил, хотел радоваться – и не мог.

– Почему твой взор затуманился? – с ласковым участием расспрашивала Леля, глядя ему прямо в глаза, и он не видел ничего, кроме ее глаз. Она была такой же, как в их первую встречу, – приветливая, но прохладная, не впитавшая еще солнечного тепла. – Или ты разлюбил меня?

– Я… тебя… Никогда я тебя не разлюблю, – с трудом выговорил Светловой, и собственный голос казался ему чужим.

Она забыла, в чем упрекала его когда-то, в час расставания. Она переродилась: прошлая радость и боль растаяли со снегом прошедшей зимы, Леля стала новой и вместе с тем осталась прежней – такой же юной и прекрасной. Год, так глубоко уязвивший душу Светловоя, на челе светлой богини не оставил никаких следов.

– Нельзя таким хмурым быть! – с улыбкой говорила Леля. – Во всех землях нет никого тебя краше, так пусть и веселее не будет! Тогда я вовек с тобой не расстанусь! До самой Купалы буду приходить к тебе!

– До самой Купалы! – повторил Светловой. – Да разве это век! А в Купалу ты опять уйдешь, а я останусь! Я зимы другой не переживу без тебя!

– А что же – разве не век?

Леля отвечала такой же ласковой и безмятежной улыбкой. Для нее время весны было земным веком, после которого она уйдет в Надвечный Мир, а потом в урочный срок вернется, обновленная, но по-прежнему прекрасная, и не найдет на земле никаких перемен.

– Когда Чаша Годового Круга покажет Купалу, я уйду, – говорила она, выскользнув из объятий Светловоя и простирая руки над чашей. Ее ничуть не удивило, что святыня, воплощающая в себе судьбы людей и мировой порядок, стоит не в храме, а просто на земле в березовой роще. – А когда покажет опять Медвежий велик день – матушка мне опять золотую дорогу откроет…

– Когда чаша покажет Купалу! – горько повторил Светловой.

Собственная мечта предала его. Напрасны были его труды, зимняя тоска и томительное ожидание. Годовой круг не останавливается. Весна приходит в свой черед и на свой срок. И ей нет дела, как страдает ради нее человек. Она не думает, что через год он будет уже не тот, что к нему придет зрелость, потом старость, и никогда уже не воскреснет в его душе весеннее чувство, какой бы свежий ветер и яркие цветы ни приносила с собой вечно юная богиня-весна.

– Не покажет чаша Купалу, – сказал Светловой, глядя прямо в лицо Леле. Оно сияло все тем же безмятежным счастьем, его боль ей была – ничто. – Не покажет. Ты навсегда останешься со мной. Здесь.

Светловой нагнулся, поднял с земли священную чашу и со всего размаха ударил ее о белый валун.

Грохот и треск рванули уши, покатились по березняку бесконечной волной отголосья. Загудело в небе, загрохотало в облаках, рассветные тучи озарились всполохами то красного, то белого, то золотого, то багрового цвета. Над Сварожцем рванулся резкий ветер, и вершины берез завыли сотней голосов. Священная чаша разлетелась на множество мелких обломков, и среди них горели знаки двенадцати месяцев, вспыхивал то один то другой.

Казалось, небосвод сейчас рухнет и прекратится белый свет. Светловой ждал именно этого и не жалел – в душе его мир уже погиб.

Но больше ничего не случилось. Все стихло, прекрасный весенний день сиял по-прежнему: ветер играл березовой листвой, от подножия горы долетало пение звонких девичьих голосов. Мир перевернулся в это мгновение, но этого никто еще не заметил. Знамения и последствия пришли потом, и тогда их уже нельзя было не заметить – когда освобожденная сила Бездны развернулась и дала себя знать сразу во всей губительной мощи. Это движение уже началось, и его уже нельзя было остановить, пока оно не пройдет весь положенный круг от смерти к возрождению и обновлению – но все это стало ясно потом…

Не то крик, не то стон прозвучал где-то рядом. Обернувшись, Светловой поискал глазами Лелю, но вместо нее увидел другую девушку. Его мысли сейчас были так далеки от земли, что он не узнал Даровану и не вспомнил, кто она такая и как ее зовут.

Но она поняла, что здесь произошло. Макошина пелена, которая много лет была ее, Дарованы, драгоценным оберегом и которую она оставила в святилище в дар Великой Матери, расстеленная под белым валуном, знаком божественного творения, усеянная осколками и красными искрами, – все это знаменовало гибель мира. Ужас Дарованы был так велик, что не вмещался в душу: глаза ее видели осколки священной чаши, рассыпанные по траве и по вышитой пелене, а сознание отказывалось понять, что это значит. Казалось, само небо вот-вот обрушится на землю такими же осколками, откроет путь черной бездне, и земля разверзнется под ногами, и из провалов глянет снова она – бездна. Не было удивления – чего-то столь страшного она бессознательно ждала от Светловоя с тех пор, как он вернулся. Нет, даже раньше. Еще зимой, увидев его в Велишине, она заподозрила в нем горький росток, который принесет злые плоды. Но разве могла она вообразить такое? На язык не шло упреков – что такое слова и плач перед бездной?

Но Светловой посмотрел на нее как на пустое место, и на лице его не отражалось сознания того, что он сделал. Он перевел глаза в сторону: богиня Леля стояла под березкой, сама похожая на березку – легкая, стройная, светлая, облитая прозрачным золотом безмятежных солнечных лучей. Гром небесный утих, и она уже забыла о нем.