Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 83)
Вслед за этими словами Божара выхватила из-за пазухи гребень, данный Макошью, широко размахнулась и бросила его с холма в долину.
Сильный порыв ветра омахнул холм невидимым крылом; земля содрогнулась под ногами, под серыми рассветными облаками на миг мелькнул яркий золотисто-розовый свет. Густое облако с рогами вроде коровьих оделось ало-золотой каемкой, и из него, как казалось с далекой земли, пошел дождь. Прозрачная живая дымка заструилась от облака вниз и собралась между землей и небом в серо-голубоватое облако.
В облаке проступило видение густого леса: тянулись рыжие сосны, качались на ветру еловые лапы, дрожали ветви пугливой осины, качались копны тонких и черных березовых ветвей. Сначала все казалось серым, как в густых сумерках, но с каждым мгновением облако светлело, как будто там был иной мир со своим порядком света и тьмы. Видение наливалось жизнью, краски сгущались, и вместе с тем оно оседало на землю, словно погружалось, вместе с цветом наливаясь тяжестью. Несколько мгновений – и там, где только что лежали широкие пустые пространства, теперь стоял густой лес. Ветви подлеска плотно сплетались, среди мелкой ольхи зеленели крошечные елочки, утопающие в снегу, возле опушки из обтаявших сугробов торчали сухие стойкие былинки, приносящие в новую весну память о прошлой осени.
Дарована моргнула, вздохнула глубоко, стараясь прийти в себя и хотя бы сообразить, где она и что она. Весь мир вокруг так изменился, что казалось, не дивный лес спущен к ним по воле Матери Макоши, а сами они с этим холмом, и серой, напитанной водой ледяной дорожкой Пряжи, и с дымками ближних огнищ чуть поодаль – все вместе взяты в Надвечный Мир.
– Больше им нет сюда дороги! – шепнула ей на ухо Росава и крепко взяла княжну за локоть, опасаясь, что ту не сдержат ноги. – Через этот лес никто не пройдет. Разве что сумеет померяться силой с Божарой.
Дарована молча качнула головой. По ее мнению, на всем Истире не найдется человека, способного тягаться с Божарой. Разве что на Девоне. О том, что лежит по ту сторону Истока Истира, ничего нельзя знать наверняка.
Вопреки убеждению князя Велемога, что сын его мало на что годен и хорошего правителя из него не выйдет, Светловой с большим воодушевлением согласился идти в поход на дрёмичей. Настолько охотно, что Велемог даже был недоволен его рвением, заподозрив, что сын передумал и захотел жениться на Дароване, которая была объявлена целью похода. Теперь стремление сына к женитьбе не очень-то устраивало князя: Жизнеславу они оставили в Славене по-прежнему больной, и он не упускал из мыслей той возможности, что вскоре сам станет женихом.
Но Светловой очень мало упоминал о Дароване. Настолько мало, что впору было усомниться, а помнит ли он ее вообще. Казалось, среди всего речевинского войска у княжича была какая-то особая, своя собственная цель. И некоторые из ближайших его товарищей, такие как Миломир или Преждан, хорошо помнившие события начала зимы, догадывались, что это за цель.
– А что я говорила тебе! – с ликованием воскликнула Звенила, впервые услышав от полного сомнений Светловоя, что отец затеял поход к дрёмическим рубежам, уже получил согласие веча и теперь зовет его с собой. – Я говорила! Враг твой – не даль, а время! Время проходит, время близит тебя к весне, и даль сама отступает перед тобой! Сама судьба ведет тебя! Князь прокладывает тебе дорогу! Думая связать, он освобождает тебя! Туда, к дрёмичам, к реке Пряже, лежит твоя дорога! Там найдешь ты Чашу Судеб, там найдешь ты средство вернуть мечту!
– Но верно ли, что Чаша Судеб – в Макошином-на-Пряже? – Светловой не мог так сразу, после долгих месяцев тоски и безнадежности, поверить, что мечты его все же могут сбыться. – Ведь говорят, что чаша покажется только достойному?
– Всяк достоин своей судьбы! – воодушевленно отвечала Звенила. – Каков ты, такова и судьба твоя. И не гляди, что далеко: глаза боятся, а руки делают; мысль ужасается, а ноги идут!
Ноздри ее тонкого носа раздувались, зрачки стали огромными, так что серый ободок вокруг них был едва заметен; она как будто всматривалась во что-то далекое, радостное и ясно видела дорогу к цели. Один вид ее убеждал безо всяких слов, и Светловой повеселел, поверив ей. Он должен был верить хоть кому-нибудь, а без этого он не смог бы жить.
И Светловой отправился в поход с такой готовностью, какой Велемог от сына никак не ждал. Медвежий велик день они встретили уже в самом нижнем течении Истира, где была назначена переправа. Истир, отец всех говорлинских рек, раньше всех освобождался ото льда; переправа в самом широком месте, где разлившаяся река походила на море, была весьма опасна, но обещала наибольший успех внезапному нападению. Но и оказавшись на дрёмических землях, Светловой меньше всего думал о войне. Едучи в ратном строю, он почти не опускал глаз от неба, выискивая там признаки наступившей весны. Его зимняя задумчивость сменилась бодростью и ожиданием.
Увлеченный блаженством мечтания, Светловой едва замечал длинные переходы по неудобным раскисшим дорогам, холодные ночи под открытым небом или в тесных душных клетях редких поселений. В нескольких битвах, в которых речевины захватили два дрёмических городка и безуспешно пытались взять Краенец, Светловой не слишком отличился: ему трудно было набраться ратного духа, когда вся душа его была занята мыслями о любви.
Двигаясь вниз по Краене, войско речевинов со дня на день ждало встречи с Держимиром. Несомненно, он уже знает, что за гости пожаловали на его землю, а в трусости его не обвинял даже недоброжелатель Велемог. А весна меж тем, не желая ничего знать о войне и смерти, укреплялась в своих правах: морозов и снегопадов больше не было, в полдень солнечные лучи казались горячими и плавили снег на лесных полянках. Леля была все ближе, и Светловой с радостью встречал взглядом каждую березку, вспоминая, как в Купалу Леля вышла к нему из березы. В свежем упругом ветре навстречу ему летел запах оттаявшей мокрой земли, еловой хвои, горьковатый дух дубовой коры. Солнечный луч бил прямо в глаза Светловою, словно сама Леля ради забавы пустила его. Стоило ему закрыть глаза, как в солнечном пламени колебалась легчайшая, невесомая фигура, сам образ света и пробуждения… Она уже была близко, Светловой всем существом ощущал ее присутствие. Ему хотелось протянуть руки и поймать в объятия свою мечту, ставшую единственным смыслом его жизни. Они исполнил условие, открытое Велой в ночь нового года: он забыл все, забыл род, племя и себя самого.
Однажды в середине дневного перехода речевинская дружина наткнулась на отряд с рарожскими соколами на щитах. Велемог поскакал навстречу, вгляделся и вдруг переменился в лице.
– Я не верю своим глазам! – с негодованием воскликнул он. – Тебя ли я вижу, Боримир Предиборич? Или это блазень морочит меня?
Светловой не успел даже удивиться, почему его отец, обычно сдержанный и владеющий собой, сейчас так неучтив. Ответ того, к кому он обращался, был не более вежлив.
– Мороки и блазни путают кого-то другого! – раздался резкий голос с заметным рарожским выговором, и Светловой увидел во главе отряда молодого всадника.
Над его головой поблескивал шитый золотом прапорец на тонком древке, указывая на то, что это и есть вождь. Тонкое лицо с острыми прямыми чертами было довольно красиво, но зеленоватые глаза смотрели холодно и требовательно. Выражение надменности говорило о привычке повелевать, которую пытались привить и Светловою – увы, безуспешно. Видно, при зарождении духа Мать Всего Сущего не пожалела солнца и огня, отчего Боримир сын Предибора стал бесстрашен и гневлив.
– Мороки путают меня и мою дружину! – продолжал князь рарогов, подъехав ближе к Велемогу. – Да, я помню наш уговор и был бы рад его выполнить. Но к святилищу нет дороги!
– Как – нет дороги! – с трудом сдерживая возмущение, отозвался Велемог. – Твое промедление может погубить весь наш поход. Или ты хочешь, чтобы Держимир успел к святилищу раньше нас? Ты хочешь, чтобы он отослал и княжну, и чашу в глубь своей земли? Ты хочешь идти за ними до самого Прямичева?
– Я хочу быстрее покончить со всем этим! – резко ответил Боримир, едва дождавшись конца речи Велемога, чтобы не перебивать старшего. – Но к святилищу нет дороги! Если ты знаешь ее – покажи! – И он гневно махнул свернутой плетью.
– Дорога начинается от устья Пряжи! – с показной четкостью стал объяснять Велемог. – Ее легко найдет и ребенок…
– Значит, ты уже миновал ее! – с издевкой ответил Боримир. – И мог бы ждать меня в условленном месте, а не ехать навстречу! Или ты боялся, как бы твоя невеста не пробыла в моих руках слишком долго?
Слова о невесте Велемог пропустил пока что мимо ушей, потому что начало этой речи было ему совсем непонятно.
– Как – миновал? – повторил он. – Не хочешь ли ты сказать, что я оставил устье Пряжи за спиной?
Он оглянулся, точно не доверял своей памяти об оставленной позади дороге. Боримир усмехнулся. Среди тяжкой досады, которую ему причинил это поход, он наконец нашел утешение: Велемог выглядел в этих проклятых Свентовидом местах таким же дураком, если не больше.