Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 46)
Целые дни Светловой проводил на мысу будущей крепости, наблюдал за устройством тына, за постройкой княжьего двора. Мужчины со всей округи, подгоняемые неутомимым городником, целыми днями копали землю, возили и тесали бревна, ставили тын, достраивали княжеские хоромы, дружинные избы. Городник объявил, что работа на строительстве зачтется князем вместо дани за три года, и люди терпели, тем более что полевые работы на этот год уже были закончены.
Но для мальчишек, подростков и парней строительство и приезд княжеской дружины стали настоящим праздником. Целыми днями они вертелись возле отроков, разглядывали оружие, увлеченно наблюдали за их ежедневными упражнениями, и уже не один и не двое объявили матерям, что уйдут в княжескую дружину, когда вырастут.
– Княжич светлый, не хватит ли? – с шутливой мольбой воззвал знакомый голос позади Светловоя. – Гляди, и людей, и коней заморил уже! Да и мне домой пора!
Светловой оглянулся и улыбнулся Смеяне. Она сидела на толстом дубовом бревне, предназначенном для тына, и улыбалась с лукавым укором. Она являлась сюда не реже своих младших братьев, но ей княжеские отроки были рады куда больше. Если дома ее сажали за работу и не выпускали, то из городка непременно присылали о ней справиться.
– Смотри, какие тучи тянет! – Смеяна показала Светловою на небо. – Вот-вот снег пойдет.
Светловой поднял глаза к небу. А Смеяна тем временем смотрела ему в лицо. Он был все так же красив, каждый взгляд на него дарил ей острое чувство восторга, но радость была отравлена тревогой. Смеяна не могла не замечать пугающих перемен в нем: черты его лица заострились, румянец исчез, в глазах поселилась грусть. Таким он был в день приезда, таким оставался и сейчас. Он уже не был тем Ярилой, которого Смеяна увидела на ржаном поле и полюбила как живое воплощение всего самого прекрасного, что только есть в земном мире. В нем поселилась осень, его молодая красота и удаль поблекли, увяли и съежились вместе со всей природой. Смеяна не смела прямо расспрашивать его о причине тоски, но видела, что он несчастлив, и от этого ей хотелось плакать. Она так хотела сделать что-нибудь, помочь ему, если бы только знать, в чем его беда. Как в песне поется: что же ты, заря моя зоренька, скоро рано да потухать стала, прежде заката да красна солнышка, прежде восхода да светла месяца?
– Какой сегодня день? – вдруг спросил Светловой.
– Новолуние сегодня, – ответила Смеяна. – Ночь будет темная, зато все, что после нее начнется, расти будет на счастье. У нас в роду две свадьбы готовят – на новом месяце хорошо жениться.
– Значит, мне будет срок за княжной ехать.
Светловой никогда не называл дочь Скородума ни по имени, ни своей невестой, а говорил о ней просто – княжна. И старался упоминать о ней пореже.
– Как – уже пора? – ахнула Смеяна.
Она тоже старалась не думать о скорой свадьбе Светловоя, гнала прочь всякую мысль о ней как о неизбежном несчастье и для него, и для себя.
Светловой молча кивнул. Ветер вдруг задул как-то резче и холоднее, Смеяна внезапно замерзла в своем рысьем полушубке и зябко обхватила себя руками за плечи, словно это могло спрятать ее от злой судьбы.
– Да ты вся дрожишь! – сказал Светловой, с участием глядя на нее. – Поди в хоромы, погрейся.
Смеяна мотнула головой – она не хотела идти без него. Тогда Светловой взял ее за руку и сам повел к светлому крыльцу недостроенных княжеских хором. Он привык к ней, как к родной сестре, а собственное несчастье заставляло его еще острее и живее жалеть других во всех горестях, которые судьба так щедро рассыпала на человеческом пути. Весь мир был болен осенью, увяданием и тоской, как был ими болен он сам, и Светловою казалось, что весь род человеческий разделяет с ним эту тоску и горечь. Как же не любить и не жалеть сирот, покинутых теплом и светом во власти жестокой зимы?
В новых, пахнущих свежим деревом палатах и горницах уже можно было жить, только печи еще не были готовы, и огонь разводили в наскоро сложенных очагах на полу. В гриднице пахло свежим деревом, мелкие щепки и всякий древесный сор валялись по углам, из щелей между бревнами торчали беловатые, с зеленью, пряди высушенного болотного мха. Вдоль стен и вокруг очага лежали навалом охапки сена, покрытые плащами и шкурами, – лежанки отроков. Лавки еще не были сколочены, возле очага в беспорядке стояли горшки, лежала пара железных котлов. Из-за светлых стен гридница казалась очень просторной и пустой.
Светловой посадил Смеяну возле очага.
– Поди скажи людям – пусть по огнищам идут, – велел он городнику. – Хватит на сегодня. Завтра, на новом месяце, веселее дело пойдет.
Городник открыл было рот, собираясь возразить, но с последним доводом согласился и вышел. В гридницу стали по одному заходить отроки, вытирая руки, потряхивая мокрыми после умывания волосами, садились к огню. Почти всем им было веселее работать, чем сидеть без дела в ожидании будущих дрёмических набегов. Увидев Смеяну, все улыбались ей, бросали несколько приветливых слов. Смеяне было хорошо здесь, как будто все они были ее братья, и домой на огнище не хотелось. Наверняка там опять сбежались женихи, и каждый, чтоб их кикимора всю ночь щекотала, припас за пазухой веретено. И каждый норовит сунуть ей это веретено в руки, чтобы на весь вечер приковать ее к прялке. А потом понесет это веретено домой, и там чужие бабки и тетки будут тянуть, теребить, нюхать и жевать нитку, проверяя, хорошо ли прядет будущая невестка и стоит ли брать такую в род. Матушка Макошь! Смеяна вздохнула и поморщилась, словно раскусила кислющую клюквину. Все это – посиделки, прялки, женихи, сговор, свадьба, чужой род, бесконечная возня по хозяйству – для нее были хуже Навьего Подземелья.
Из сеней вошел Миломир, присел возле очага, протянул ладони к огню.
– Хорошо греет батюшка-домовой! – Повернув голову к Смеяне, Миломир подмигнул ей на очаг. – Хоть он у нас и молодой, а спорый!
– Нам сюда такого и надобно! – сказал Кремень. – Глазастого, на ухо вострого, проворного!
– А все же как-то… – Смеяна оглядела светлые и пустые стены и зябко повела плечами. – Пока дом нагреется, дымом пропахнет, пока домовой в полную силу войдет – много лет надо.
– Да где же старого взять? Старые домовые по своим углам сидят, а у нас дом новый – и хозяин новый.
– Есть одно средство, – ухмыляясь, сказал Кремень и подмигнул Смеяне. – Скажи, девица, – если ты в новый дом замуж пойдешь, чуры твои прилетят тебя проведать?
– Я их с собой в укладке привезу! – Смеяна улыбнулась воеводе.
Поначалу она побаивалась, что ее частые появления возле княжича не понравятся его воспитателю, но напрасно. Кремень, как видно, считал, что женитьба княжича – это одно, а любовь – совсем другое, и девушка из рода Ольховиков никак не помешает знатной смолятинской княжне.
– Вот и средство! Женитесь, сынки мои, на здешних девицах – и будет полон дом чуров у вас! А? – Кремень весело оглядел отроков.
– Да мы хоть сейчас! Дело за невестами! – разом ответили Взорец, Миломир, еще кто-то.
– Чего же тогда сидите? – оживленно воскликнула Смеяна. – Пойдемте к нам на посиделки!
– Ой, дай передохнуть! – Кремень махнул рукой. – А там и я, может, соберусь…
Пока варили кашу на ужин, Светловой был молчалив, задумчив и почти не участвовал в общей беседе. Такие приступы задумчивости приключались с ним с самой Купалы, а иногда их сменяли приливы лихорадочной разговорчивости, которая была не лучше. Отроки старались повеселить его, но Светловой не замечал их попыток.
– Ой, что это? – Вдруг Смеяна вскинула голову. – Слышите?
– Что? – Отроки вокруг нее переглянулись, не замечая ничего особенного, и тоже прислушались.
– Плачет кто-то.
Склонив набок голову, Смеяна махнула рукой, призывая отроков помолчать. Все стихли, но слышен был только шум ветра над крышей, легкое поскрипывание половиц.
А Смеяна улавливала где-то в глубине просторного и пустого дома тихий, тонкий плач. Ей вспомнилась кикимора – подпечная жительница могла бы так плакать. Так плачут сквозные щели, непрогретые стены, заброшенный дом со снегом возле порога…
– Дайте поесть огоньку! – сказала Смеяна и сама положила в очаг кусочек хлеба. – Недоволен чем-то домовой. Или…
Она не договорила, смутно чувствуя близость какой-то беды. Новые княжеские хоромы вдруг показались маленькими, хрупкими, как пустая яичная скорлупа. Какая-то большая беда, тяжелая и сумрачная, как снеговая туча, неотвратимо надвигалась издалека. Смеяна колебалась, не зная, рассказать ли, но сама верила своим предчувствиям. Тень беды уже касалась плеча, хотелось обернуться, отодвинуться от нее.
– Ты чего нахмурилась? – тревожно спросил Миломир, внимательно наблюдавший за Смеяной.
– Что-то… Не знаю… – Смеяна досадливо вздохнула, не умея объяснить, посмотрела на Светловоя. – Княжич! Пойдемте, в самом-то деле, на посиделки к нам! У нас домовой веселый, не плачет, а смеется. А у вас тут тоскливо очень!
– Да это ветер! – снисходительно решил Скоромет. – А там, гляди, и дождь пойдет. Очень нам весело будет под дождем по темени целую версту назад шагать!
Смеяна смотрела в огонь на очаге, и пламя, словно ждало знака, вдруг стремительно разрослось перед ее взором, сделалось огромным, неудержимым. Чувство тревоги стало таким острым, что Смеяна не могла усидеть на месте и вскочила на ноги.