Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 45)
– Сделай, – тихо сказал Держимир.
Безумный огонь ее глаз жег, князь щурился, но так упоительна была мечта о торжестве над ненавистным Велемогом! Ради этого он был готов на все!
– Ты увидишь! – крепко сжимая его руку, отвечала Звенила. – Ты увидишь силу своей судьбы! Она превзойдет судьбу твоих врагов!
Глава 6
Сзади еле слышно скрипнул песок под мягкими черевьями; не оборачиваясь, Держимир узнал брата.
– Ну что там? – с нетерпеливым любопытством шепнул Баян.
Держимир не ответил и не обернулся, продолжая пристально наблюдать за Звенилой. Она стояла на коленях возле валуна-жертвенника под священным дубом. Перед жертвенником пылал огонь, благосклонно принявший в жертву черного барана. Пошла третья неделя с тех пор, как Звенила обещала призвать небесный огонь на новую Велемогову крепость. Каждый четверг – день Перуна – чародейка отправлялась в святилище и гадала, выискивая в туманных просторах Надвечного Мира тот заветный день, когда Отец Грома поможет им.
Чародейка медленно водила пальцами по трещинам на бараньей лопатке, извлеченной из огня. Ее веки были полуопущены, бледное лицо казалось бессмысленным, и только дрожь ноздрей давала знать, что она – живая. Дух ее бродил по дальним тропам Надвечного Мира. Держимир наблюдал за ней, всеми силами подавляя досаду. Так она будет возиться до самого новогодья, а у них не так уж много времени в запасе! Каждая черточка ее лица, каждое ее движение раздражали его кажущейся бессмысленностью и бесполезностью, томили чувством бессильной неприязни. Сейчас Держимир готов был ненавидеть ее, но знал, что без нее не обойтись. Приходилось терпеть, а терпение не входило в число достоинств Держимира Прямичевского.
– Все добрые князья, поди, уж в полюдье ушли! – гудел за спиной у Держимира Озвень. – А мы так до весны и провозимся! Сразу надо было на Перунову Гору посылать! А теперь…
Простодушный воевода думал, что говорит шепотом, но этим шепотом вполне можно было держать речь на вечевой площади.
– Да помолчи ты! – раздраженно огрызнулся Баян, остро чуявший настроение брата. – Не мешай! Эдак она никогда не кончит!
Звенила шевельнулась, веки ее поднялись.
– Умолкните оба! – быстро и свирепо шепнул Держимир.
Брови его дрогнули, взгляд из безнадежного стал живым и острым. Она что-то увидела!
А чародейка вскочила на ноги, обеими руками держа перед собой обгорелую баранью лопатку, покрытую крупной сеткой причудливых трещин.
– Славен и триславен буди, Отец Грома! – с торжеством воскликнула она. – Услышал ты мольбы наши!
– Ну? – выдохнул Баян, и трое мужчин разом сделали шаг к чародейке.
Она повернулась к ним, показывая кость. Ее взгляд властно притянул взгляд Держимира и не отпускал, не давал даже взглянуть на трещины кости. Ему вдруг стало жутко, неприятно, шевельнулось жиденькое чувство бессилия. Глаза Звенилы зияли огромными черными безднами. Наверное, «бездна» и значит «без дна», потерянно мелькнуло в мыслях Держимира. Зрачки ее дышали, как живые, и каждый их вздох вытягивал тепло из крови Держимира. Он чувствовал это, но не мог ничего поделать, черные дышащие бездны лишали его даже воли к сопротивлению. Вот оно, лицо Надвечного Мира, который ничего не дает даром!
– Чего там у тебя? – нетерпеливо и непочтительно воскликнул Баян и сунулся было к чародейке, но теперь Озвень не дал ему нарушить священный порядок и крепко схватил за плечо, не пуская вперед князя.
Держимир шагнул к Звениле и посмотрел на баранью лопатку.
– Гляди, княже! – с упоением и торжеством, отчего даже голос ее зазвучал моложе и звонче, воскликнула чародейка и показала ему несколько переплетенных трещин. Держимир ничего в них не увидел, а она пояснила: – Это реза «млад». Она означает новую луну. В новолуние Отец Грома даст нам свой огонь!
– Тэнгри-хан! – восхищенно воскликнул Байан-А-Тан и тут же поперхнулся, сам зажал себе рот.
В сильном волнении он иногда поминал имена куркутинских богов, усвоенные от матери в раннем детстве, но в святилище Перуна имя куркутинского владыки неба было совсем неуместно.
Озвень принялся с натугой высчитывать дни до новолуния, морща лоб и загибая пальцы. Держимир вычислил срок гораздо быстрее и вопросительно посмотрел на старшего жреца, Знея. Зней как будто сам явился из древних кощун о Громовике и его поединке с Велесом: ростом он превосходил даже высокого Тана, у него были широкие плечи и сильные длинные руки, наводившие на мысли о громоподобном двуручном мече, сросшиеся густые брови и широкая русая борода. С ним Держимир никогда не спорил, в глубине души робея перед главным служителем Перуна. Благодаря этому жрец мог бы иметь на него большое влияние, но Зней никогда не вмешивался в княжеские дела и редко покидал святилище. Оно располагалось прямо напротив ворот княжьего двора, в самом сердце Прямичева, но Зней умудрялся жить в нем как на острове, под сенью священного дуба, и ничего другого не замечать. Для каждодневных нужд прямичевцев было Велесово святилище у ветлянской пристани, было Макошино в посаде, а тяжелые ворота Перунова раскрывались только на Перунов день и для таких вот, особо важных случаев. И тогда Зней щедро отдавал силу, накопленную за долгие месяцы уединения.
Сейчас он стоял с другой стороны от костра, обеими руками опираясь о священный посох, и внимательно смотрел в огонь.
– Какую жертву желает Отец Грома? – сдержанно спросил Держимир.
Он был готов ко всему, даже к тому, что Перун устами Знея потребует человеческой жертвы. В его мыслях уже мелькнула вся цепь, которую это потянет за собой: трудный разговор с прямичевскими старостами, метание жребия…
Зней поднял голову, посмотрел на князя далеким взглядом, потом кивком подозвал его.
– Я вижу резу «конь», – сказал жрец, поглядев на вторую баранью лопатку. Она оставалась в огне, но никто не спрашивал, как жрец разглядел резу. – Достань, – предложил он, концом посоха указывая на широкую глиняную чашу, стоящую возле самого огня.
Держимир присел на корточки, поднял рукав рубахи и сунул руку в теплую воду. Постояв возле огня, вода нагрелась до полного сходства со свежей кровью, и Держимира продернула неприятная дрожь. Нашарив на дне чаши что-то округлое, он схватил первый подвернувшийся камешек и быстро вытянул руку из чаши. После горячей воды воздух на дворе показался особенно холодным, а Баян тут же сунулся к его ладони, словно хотел своим носом склевать добычу. Он рассказывал, что те речевинские смерды прозвали его Грачом, и Держимир соглашался, что прозвище было выбрано удачно.
Он разжал ладонь. На ней лежал мокрый блестящий камешек – черный с двумя белыми точками.
– Это конь из твоего табуна, – сказал Зней, подняв глаза к Баяну. – Гордись – боги выбрали твоего коня, а боги всегда выбирают лучшее. У тебя ведь есть черный конь с белой полосой от лба к ноздрям? С белыми отметинами над копытами?
Лицо Тана вытянулось. Держимир медленно поднялся на ноги, сжимая в руке быстро стынущий камешек. Такой конь у Тана действительно был. Его звали Соколик, и это был один из его любимых скакунов.
– Это… – ошарашенно начал Баян и замолчал.
Возражать против выбора богов не смел даже он, но и смириться с такой потерей не хотел. На его смуглом лице отражались вихрями пролетающие мысли и порывы, оно вдруг как-то заострилось, погасло. «Как будто из сердца вынули искру», – мелькнуло в мыслях Держимира, и он бросил косой взгляд на Звенилу.
– Отец Грома проснется! – в полубеспамятстве бормотала она, закрыв глаза и покачиваясь. – Горячая кровь жертвы разбудит его!
Баян вдруг повернулся и стремительно кинулся прочь. Держимир молча нагнул голову перед Знеем и пошел догонять брата. Он с трудом сдержался, чтобы не побежать. Черная коса Тана мелькнула в дверях конюшни. Когда Держимир догнал его, он уже набросил седло на спину Соколика и свирепыми рывками затягивал ремни, ухитряясь однако не причинить своему любимцу никакого неудобства. Соколик радостно толкал его лбом в плечо.
– Брате! – окликнул Держимир Тана. – Ну, не убивайся ты! Я тебе девять других коней подарю, не хуже! Чего захочешь, только скажи…
– Да ну! – неразборчиво огрызнулся Баян, даже не поглядев на брата.
Было видно, что ему очень хочется браниться на чем свет стоит, но он сам не знает, на чью голову призывать проклятья. Не на Перуна же! И не на Звенилу со Знеем. Разве что на Велемога с его крепостью, но эти два образа от Соколика были уж очень далеки.
Стук копыт Соколика затих за тыном княжьего двора. Держимир постоял возле конюшни и побрел в гридницу. Предложи ему весной кто-нибудь девять других братьев вместо Тана, которого тогда считали погибшим, – он бы тоже не сильно обрадовался.
Жилы продернуло холодом – ведь Перун мог и самого Тана попросить… Отдал бы?
Нет. Держимир помотал головой. Нет на свете таких невест, за которых он отдал бы богам своего брата. А Тан согласен отдать ради его успеха своего любимого коня.
Теперь дело решено. Сразу после жертвы пора будет выступать в поход.
Мыс, на котором веками пылали обрядовые костры и раздавались песни во славу богов, теперь полнился стуком топоров и жалобным скрипом дерева. Тын, опоясавший новую крепость, был уже почти доведен до конца, оставалось поставить несколько бревен. Больше трех недель прошло с тех пор, как Светловой приехал приглядеть за строительством городка, которому пока еще не подобрали названия. Всезнающий Взорец однажды намекнул, что в честь будущей молодой княгини городок хотят назвать Дарованин, и это не слишком обрадовало Смеяну.