Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 39)
Покончив с пирожком, кикимора длинным узким языком вылизала всю сметану дочиста и бросила блюдце на пол; оно покатилось по доскам, а кикимора, вытирая ручки о колени, уже подхватила веретено и живенько принялась за работу. Смеяна дивилась ее проворству: тонкие пальчики ловко выхватывали из пучка кудели именно столько, сколько нужно, нитка сама бежала на веретено. И кто ее только учил? Сама Смеяна с детства не любила зиму, которую приходилось проводить за прялкой. Для нее было сущим наказанием целый вечер сидеть неподвижно, вытягивать кудель и скручивать нитку: то глупые пальцы захватят слишком большой клок, и нитка выходит толстая и кривая, то слишком мало, и нитка рвется; веретено у нее никак не хотело вертеться и заваливалось набок. Вон, у Верёны веретено, как живое и умное, само пляшет под опущенной рукой, едва касаясь пола нижним концом, на который надет пряслень, даже подпрыгивает от усердия и толстеет на глазах. Пряслень зеленого камня, купленный в Лебедине, прошлой зимой преподнес Верёне Заревник. Смеяне-то никто не дарил таких многообещающих подарков!
– Что смотришь? – вдруг скрипнула тоненьким голоском кикимора. Смеяна вздрогнула от неожиданности. – Я тебя-то вижу!
Не прерывая работы, кикимора захихикала, потерла коленки одна об другую. Ее темные блестящие глазки скосились в сторону Смеяны.
– Вижу, вижу! – хихикала кикимора. – Будет тебе спать, успеешь! Зима-то еще долгая! Иди-ка сюда!
Полудянка ничего не говорила Смеяне о том, можно ли разговаривать с кикиморой и подходить к ней. Но даже если бы она запретила это, Смеяна едва ли смогла бы удержаться: она совсем не боялась подпольной жительницы и ее переполняло любопытство. Осторожно, чтобы не потревожить сестер, Смеяна выползла с лежанки, сунула ноги в поршни и подошла.
– Садись-ка. – Кикимора подвинулась на лавке, и Смеяна села, не сводя с нее глаз.
Теперь она разглядела, что на кикиморе надета маленькая, замаранная и обтрепанная рубашонка одной из младших Добрениных внучек, пропавшая еще летом. «Кикиморы, что ли, унесли?» – бранилась хозяйка, шаря по всем углам в поисках пропажи. И в самом деле, кикиморы.
– Кто же тебя научил меня угостить? – любопытно округляя глаз, проскрипела кикимора.
– Полудянка, – шепнула Смеяна и на всякий случай окинула взглядом спящую родню.
Она боялась, как бы кто-нибудь не проснулся и не увидел ее за беседой с кикиморой. И так-то до сих пор зовут оборотнем, а тогда и вовсе в нечисть определят!
– Полудянка? – Кикимора удивилась, усмешка пропала с ее личика, рот приоткрылся. – С чего это она взялась нерадивых девок наставлять?
– Она мне все лето помогала! – Смеяна улыбнулась, вспомнив румяную Полуденную Деву. За прошедшие месяцы она привыкла к своей удивительной подруге и теперь, проводив ее в Надвечный Мир на долгий зимний сон, скучала. – И сено ворошила за меня, и полола, и жала, и лен дергала. А потом, как спать на зиму собралась, рассказала про тебя.
– Как же ты ее заставила себе служить? – еще больше удивилась кикимора.
Ее мышиный глазок косился на Смеяну, а пальчики работали так же проворно и точно.
– А я ее переплясала, – просто ответила Смеяна. Она давно привыкла к своему подвигу, и он казался ей самым обыденным делом.
– Ой, Середа-Пятница! Батюшка-Домовой, дядюшка-Овинник! – забормотала кикимора, опасливо глянула на Смеяну, даже отодвинулась подальше.
А нить еще быстрее заструилась в ее тонких пальчиках, веретено стало подпрыгивать, застучало нижним концом об пол. Это выглядело так забавно, что Смеяна фыркнула, закрыла рот кулаком.
– Да ты не бойся! – сдерживая смех, сказала Смеяна. – Я тебя не обижу. Буду тебе каждый вечер сметаны ставить, а ты приходи прясть!
– Ой, ой! – заныла вдруг кикимора. Ее морщинистое личико занудливо скривилось, она затрясла нечесанной головой, не прерывая, однако, работы. – За что мне такая напасть? Ведь Макошина неделя на носу – самая работа начинается! Ой, рученьки мои бедные! Ой, ноженьки мои усталые! Весь век мне сидеть, долги нитки водить, а всех не переводить! Ой, Середа-Пятница!
Смеяна снова фыркнула, но тут же почувствовала укол совести: ведь ей самой точно так же не хотелось сидеть всю зиму за прялкой.
– Давай хоть пополам! – взмолилась кикимора. – Ты – веретено, и я – веретено. Идет?
– Я не умею! – отмахнулась Смеяна. – У тебя-то вон как ловко получается! А мне браться – только кудель портить.
Кикимора ловко бросила в лукошко полное веретено, схватила другое, пустое, и быстро надела пряслень на его нижний конец.
– А я тебя научу! – торопливо пискнула она.
И раньше чем Смеяна успела возразить, веретено само собой скакнуло ей в руку.
– Начинай! – велела кикимора, а сама соскочила на пол и встала напротив Смеяны.
Пальчики кикиморы суетливо двигались, как будто она пряла невидимую нить. И Смеяна вдруг ощутила, что нить, как живая, сам поползла из кудели к ней в пальцы, и она скорее подхватила ее, пока не запуталась. А кикимора тоненько запела, притоптывая, приплясывая и прихлопывая в лад:
Смеяна только поворачивала голову от кудели к веретену: нитка, тонкая, ровная и крепкая, бежала через ее пальцы сама по себе, повинуясь иной силе – силе самой Макоши. Веретено наполнялось на глазах. Смеяна ахнула, потом тихо засмеялась от радости. А кикимора хихикала, припрыгивала, хлопала ладошками, вся ее фигурка ходила ходуном, нечесаные космы тряслись и ерошились, как будто жили своей отдельной жизнью.
Вдруг на дворе возле задвинутой оконной заслонки раздался шорох, неясный звук шагов. Кикимора смолкла, нитка побежала медленнее. Смеяна повернулась к окошку, прислушиваясь. В заслонку тихо стукнули.
– Полуночник! – шепнула кикимора.
Резво соскочив с лавки, она подбежала к окошку, подпрыгнула, смешно вытянула шею, стараясь достать до щелочки, потом догадалась и ловко вскочила на ларь, припала глазом к щелке.
– Прошел! – шепнула она, обернувшись к Смеяне. – У вас все ли дети спят? – Она хихикнула, подмигнула, и у Смеяны дрожь пробежала по спине. – А то – того, унесет!
Кикимора облизнулась, Смеяне вдруг стало противно. Она положила веретено на лавку.
– Хватит, – сказала она. – Заполночь – уже пятница. Больше нельзя.
– Ну-у-у! – обиженно заныла кикимора. – Еще немножко! Так славно стало выходить! А ты…
– Хватит! – непреклонно сказала Смеяна. Уговоры кикиморы подтвердили: нечисти, даже мелкой и домашней, нельзя доверять. – Послезавтра приходи.
– Ну послезавтра… – начала кикимора.
И вдруг личико ее изменилось, на нем отразился испуг.
– Туши скорее! – пискнула она.
Смеяна еще не успела сообразить, а кикимора уже подскочила к светцу, подпрыгнула и задула огонек.
–
– Кто? – шепнула Смеяна и тут же сама догадалась – кто.
Кикимора замерла рядом с ней в темноте, а может, и вовсе спряталась. Смеяна сидела на лавке, не шевелясь, сложив руки на коленях и не прикасаясь к веретену или нити. Она ничего не видела и не слышала, но всем существом ощущала, как колеблется Синяя Межа, как из глубин Надвечного Мира приближается величавое могучее существо – сама Мать Макошь. Смеяна затаила дыхание, желая стать невидимой, неслышной, даже закрыла глаза. Но и так она ощущала строгий, испытывающий взгляд, проникающий в каждую щелочку. Мать Всего Сущего проверяла, не нарушает ли кто ее запретов, не работают ли в неурочный час. И Смеяна была благодарна Полуночнику, вовремя предупредившему их о наступлении пятницы.
Макошь прошла, и Смеяне стало легче дышать. Смертному нелегко выносить близость божеств, и не всякому удается сохранить разум после встречи с ними.
Кикимора скользнула к порогу, выскочила в сени. Смеяна подумала, что подпольная жительница совсем исчезла, но та вдруг снова просунула в истобку свою лохматую голову, похожую на старую растрепанную метлу, и позвала:
– Иди сюда!
Смеяна хотела отказаться, но оцепенение уже прошло, проснулось любопытство. Ноги сами подняли ее со скамьи и вынесли в сени. Кикимора приоткрыла наружную дверь, высунула в щелочку свой длинный нос. Из-за двери несло пронзительным холодом предзимья, Смеяна мигом замерзла в одной рубахе. Но любопытство было сильнее холода, и она осторожно выглянула, готовая тут же отпрянуть.
Сквозь облака лился мягкий лунный свет, одевая белым покровом черную землю, блестящую кое-где клочками полурастаявшего снега, чешуйками подмерзшего ледка. Из туманной мглы медленно проступала высокая, величественная фигура крепкой, сильной женщины в самом расцвете, матери и хозяйки. Словно по облакам, она плыла в туманах над самым берегом Истира, и голова ее, увенчанная огромным повоем в священном уборе – с двумя коровьими рогами, – поднималась выше самых старых елей.
Дрожа, Смеяна таращила глаза, стараясь лучше разглядеть богиню; ее зрачки напитались лунным светом и стали огромными, как два черных колодца, окруженных золотистыми ободками. В руках Макошь держала огромную чашу с широким горлом, и вдоль него мягко светились по кругу знаки двенадцати месяцев. Ярче всего сиял знак месяца груденя – волнистые полосы туманов и резкая черта, разделившая землю и небо. Грудень – месяц торжества Матери Всего Сущего: урожай собран, лен готов к прядению, наступает время женских работ, посиделок, свадеб.