Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 41)
Смеяне было грустно, словно солнышко вдруг потухло, словно наступающая зима грозила стать вечной и никогда больше не пустить в мир весну и радость. Но Варовит не замечал, как погасло ее лицо, – он был доволен, что строптивая внучка не спорит с его решением. Может, хоть когда-нибудь она научится уважать старших!
– А она молчит! – вместо Смеяны ответил Варовит. – И правильно. Потому как ее уже не спрашивают. Погуляла – хватит!
В поле бродил ветер, подбрасывал редкие соломинки. Казалось, совсем недавно этот простор покрывали свежие ростки, стремились к солнцу, обещали новый урожай – все было впереди. И вот уже рожь в овине, а на нивах – черная пустота, Зимерзла засевает их снегом, чтобы вырос снег.
Смеяна брела вдоль неровного края делянки и пыталась вспомнить, как это было в тот далекий день месяца травеня. Весна, яркие лучи солнца, расцветающие травы, теплые потоки воздуха теперь казались какой-то другой жизнью, даже не бывшей, а придуманной. Но княжича Светловоя, похожего на самого Ярилу, она не придумала. Каждый день слыша вокруг себя разговоры мужчин о строящемся городке, для которого Ольховики и все соседи возили бревна, Смеяна не могла не думать и о нем. Городник, перебравшийся в собственную избу на мысу, обещал, что в самом начале зимы приедет сам князь или княжич, и Смеяна уже начала ждать. Первый снег выпал с полмесяца назад, в середине листопада, и близкая Макошина неделя знаменовала конец осени и начало долгой, долгой зимы. А впрочем, и со дня их последней встречи со Светловоем прошло без малого полгода. Помнит ли он еще желтоглазую девчонку, перевязавшую ему лоб? И все же в сердце Смеяны жила смутная надежда. Она хотела просто увидеть его, и тогда весна вернется к ней, одолевая зиму.
В лесу было тихо и почти тепло. Новый полушубок из рысьей шкуры так нравился Смеяне, что она заботливо обходила каждую корягу, где могла бы испачкать его или порвать, ласково гладила ладонью блестящий пятнистый мех. Новая одежда так ловко и естественно сидела на ней, как будто она надела свою собственную, родную шкуру. Даже двигаться в ней было легче, как-то удобнее.
Бабка Гладина по привычке ворчала, что нечего трепать дорогой подарок каждый день, чай, не боярышня из Лебедина, но Варовит махнул рукой: пускай носит, ей ведь подарено. Да и гости, сваты из Чернопольцев, могут приехать нежданно – так пусть глядят на товар во всей красе.
Однако новое положение почти сговоренной невесты нисколько не радовало Смеяну. О приданом она могла не беспокоиться: в сундуке полудянки еще оставалось полным-полно разного добра, но она даже не смотрела в его сторону, задвинула в угол истобки и прикрыла старым мешком, чтобы узорные медные накладки на боках и крышке не бросались в глаза и не напоминали о прежней глупости.
«Богатства, вишь, захотела! Красоты ненаглядной! – бранила Смеяна сама себя. – Чтоб женихи передрались! Вот они и дерутся – радуйся! Что же ты не радуешься?» Как Смеяна ни старалась, она не могла представить себя женой ни Премила из Чернопольцев, ни Заревника из Перепелов. Родичи называли ее счастливой, но, похоже, Смеяна меньше всех знала, что же это такое – счастье. Безмятежная радость чистой души, молодого задора и воли была у нее всего полгода назад, неосознаваемая, как здоровье. Но это счастье ушло, а что осталось?
Называют ее теперь красивой – ну и что? Сундук с приданым боярышне впору – ну и что? Два наилучших жениха спорят за нее – ну и что?! Может быть, другие девушки, Верёна, Коноплянка, Веснянка, и были бы счастливы на ее месте. Но сейчас Смеяна острее прежнего ощущала, что она, со своими кошачьими глазами, неслышным шагом, звериным чутьем на травы и неудержимым стремлением к воле, есть что-то совсем другое. И счастье у нее должно быть какое-то другое, свое. Но какое?
В свежем лесном воздухе, среди застывшей прели павшей листвы, издалека были слышны звонкие железные удары. Никто не ходил с топором в дубраву Велема. Значит, это он сам. Смеяна нашарила под полушубком свое ожерелье и коснулась пальцами рысьего клыка, словно хотела занять у него смелости. После Купальской ночи, когда она нарушила науз и порвала заклятье, наложенное Велемом на Грача, ведун рассердился на нее и не хотел даже разговаривать.
С тех пор Смеяна почти полгода не бывала у него, но теперь шла, не в силах больше самой искать ответ на эти мучительные вопросы. И вопросы такие, что, кроме ведуна, некому и сказать. Кто я такая? Правда ли я приношу удачу? И кому? В чем моя судьба, в чем мое счастье? Идти ли мне за Премила и быть как все или… А что такое это «или», Смеяна даже не смогла бы объяснить.
Звон железа делался все громче. Между пустыми ветвями деревьев впереди мелькнул серый просвет, показалась поляна. На ней заметно было движение. Велем, в серой длинной рубахе и в косматом медвежьем полушубке, перетянутом кожаным поясом, забивал клинья в упавший дубовый ствол. Подле него стояла волокуша с нарубленной крупной щепой.
Смеяна вышла из-за деревьев, тихо окликнула:
– Эй! Дядька Велем!
Велем вздрогнул, вскинул на нее глаза, и вдруг в его лице промелькнула какая-то тревожная молния. Мгновенно пригнувшись, он со звериной прытью отскочил в сторону и встал, прикрываясь топором. Его темные глаза навыкате смотрели на Смеяну с напряженным ожиданием битвы не на жизнь, а на смерть.
Изумленная Смеяна прянула назад, прижалась к ближайшему дубу, шепнула по привычке: «Чур меня!»
И Велем вдруг расслабился, опустил топор, на лице его отразилось облегчение, смешанное с недоуменной досадой. Смеяна перевела дух, оторвалась от дерева и шагнула на поляну.
– Дядька! Ты чего? – еще помня свой испуг, жалобно протянула она. – День тебе добрый! У меня и в мыслях ничего худого нет, а ты сразу за топор хватаешься! Неужели так разобиделся?
– Эх, гром тебя в болото! – бормотал Велем, возвращаясь к своей колоде. – Лешачья дочь! Чтоб тебе…
Он отвернулся от Смеяны, как будто не хотел ее видеть, топор чуть подрагивал в его опущенной руке.
– Да ты чего? – обиделась Смеяна. – Я тебе слова худого не сказала! И не думала даже! А ты сразу в болото посылаешь!
– Не думала? – со злой досадой ответил Велем. – А глаза отводить думала?
Он тоже сердился, потому что испугался. Кому же под силу напугать ведуна?
– Глаза отводить? – изумилась Смеяна. – Да кто бы меня научил? Тебя ж не допросишься!
– Леший тебя научил, не иначе!
Смеяна села на полуобколотую колоду. Она ничего не понимала.
– Дядька, не ругайся! – взмолилась она. – Мне и так тошно! И так не знаю, куда голову приклонить. Тебе-то я чего сделала?
– Мне? – Велем глянул на нее с отчуждением, но уже не так враждебно. Должно быть, ее несчастные глаза немного смягчили его. – А рысью кто прикинулся?
– Кем?
– Рысью! Гляжу – на опушке рысь во всей красе, к земле припала, прыгнуть норовит. Гляжу – а это ты! Чтоб тебя кикиморы взяли!
Смеяна вздохнула и покачала головой.
– Не возьмут меня кикиморы, – грустно сказала она. – Они меня боятся.
Велем наконец перестал хмуриться и внимательно посмотрел в лицо Смеяне. И дурак разглядел бы, что с ней делается что-то необычное. Смешливая егоза уже не смеялась, улыбка пропала с ее губ, как будто потерялась где-то в лесу, от яркого румянца осталась только тень, а в желтых глазах поселилась задумчивость. Зрачки их стали огромными, как у кошки в полутьме, и в черной глубине жил какой-то важный вопрос.
– Боятся, говоришь… – медленно повторил Велем. Он сел на колоду возле Смеяны, прислонил топор. – И они, родимые…
– Вот ты мне скажи, дядька! – торопливо заговорила Смеяна, обрадовавшись, что он наконец-то слушает ее. – Хоть ты скажи, ведь больше ни у кого и не спросишь. А мне покоя нет. Зачем я уродилась такая? То говорили, будто я счастье приношу, а бабка Гладина все косится, как на оборотня. Говорят, я огнище от дрёмичей избавила, а то бабка ворчит, что я их и навела, когда Грача в лесу нашла. Того гляди, скажет, что от меня одни беды! Теперь вот сватают… Говорят, удачи моей хотят. А ну как у них со мной вся скотина перемрет? Я ведь буду виновата?
– И так может статься. – Велем невозмутимо кивнул. – Если ты – не их удача, то и добра им от тебя ждать нечего. Как от краденого.
– Не их? А чья же? – отчаянно воскликнула Смеяна. – Что мне делать?
– А ты, вижу, замуж-то не очень и рада? – Велем проницательно глянул на нее. – Если без желания идти, то, вестимо, добра людям не принесешь. Чем же тебе женихи не нравятся? Или княжича все вспоминаешь?
Смеяна не ответила, но румянец на ее щеках затеплился сильнее. Образ Светловоя был ей утешением, но даже эту радость судьба грозит вот-вот у нее отнять?
– Может, и княжича… – тихо сказала Смеяна. – Послушай, дядька! – Она вдруг повернулась к Велему и вцепилась в его рукав; ведун вздрогнул и отшатнулся, как будто его схватила узловатая рука самого Лешего. – Не хочу я чужой дорогой идти, а своей не знаю. Неужели мне никто и помочь не может, кроме Чаши Судеб? Мудрее тебя никого на три дня пути нет – подскажи что-нибудь!
Велем помолчал, пристально глянул на нее, словно хотел заглянуть в душу, и сумрачно отвел глаза, еще раз убедившись, что душа этой странной девушки ему не по зубам. Он вспомнил рысь, которая примерещилась ему на опушке. И про видение Синички на репище он тоже слышал. Это все неспроста.