Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 94)

Волна нападавших перехлестнула вал. Здесь битва заканчивалась, стремительно перетекала внутрь городца. Тархановцы бежали к постройкам, надеясь то ли укрыться и спастись, то ли чтобы обороняться в избах. Издали казалось, что на валу густо от войска, но вблизи выяснилось, что мужчин здесь немного, всего несколько десятков, а основная толпа – отроки и бабы. Не раз и не два на кого-то из русов кидалась озверелая баба с топором в руке или тыкала рогатиной из-за угла, а девчонки, затесавшись среди подростков-отроков, с близкого расстояния пускали стрелы в бойцов. И впрямь здесь не то, что в других городцах и весях, здесь как будто даже бабы и девки – оружные.

Как там дела на другом краю вала, ближе к дубу, отсюда было видно плохо, но и оттуда был слышен шум сражения.

– Дренги, за мной! – рявкнул Свен.

Спрыгнув внутрь городца, он побежал вдоль вала, мимо заваленных бревнами ворот. За ним посыпались хирдманы – съезжали и скатывались по склону, чтобы не терять время, теснясь на всходцах, которыми обычно пользовались сами жители. На бегу Свен слышал спереди крики и звон железа, но схватиться с врагом не успел: пока добежали, Халльтор со свеями здесь все закончил. Повсюду алели потеки крови и лежали неподвижные тела. И тоже – щуплые отроки, седые старики…

Один из свеев сидел на земле, другой поспешно перевязывал ему ногу.

– Ого! – увидев Свена, тот показал ему на лежащее рядом тело. – Видал?

Женщина, а возле нее топор. В двух шагах еще одна, с рогатиной под рукой… Непростая была баба, отметил спро себя Свен, вон какие узорочья на очелье богатые, прямо звезды небесные…

– Эй, Свен! – Из толпы тяжело дышащих хирдманов выступил Халльтор. Из разбитой верхней губы ярчайше-алая кровь текла на его светлую бороду. – Мы тебе подарок приготовили. Ну, где моя гривна?

…Со стороны дуба сражение пошло так же, как и близ оврага: русы вырвали кусок плетня длиной шагов в сорок и, под прикрытием стрелков, густой толпой полезли на вал. А когда они там оказались, ближний бой вышел коротким: старики, отроки, немногочисленные уцелевшие оружники не могли долго сдерживать превосходивших числом хирдманов.

Один, другой, целая толпа – чужие люди скатывались с вала, бежали вниз по сходу, гоня перед собой уцелевших защитников и настигая их. Везде мелькали их низкие варяжские шлемы с полумасками, большие круглые щиты. Стоял крик, лязг железа, треск дерева. Совсем рядом, у дверей, у летних печей, на том самом месте, где женщины каждый вечер судачили о всякой безделице, пока в горшках томилась каша, и дети играли и носились вокруг них… Теперь там лежали тела – мужчин, отроков, женщин. Русы рубили всех, кто попадался на глаза, не разбирая… Этот страшный сон никак не кончался, сто лет простоявший Тархан-городец неудержимо катился к страшному концу, и у самих богов не было сил удержать его.

Хастен бился на гребне, как бешеный, не глядя по сторонам. Увернулся от ростового топора, спрыгнул с вала – отступать дальше было некуда. Рядом сыпались с вала и другие тархановцы, мертвые и еще живые. Катились по земле, пытались встать, подбирая свое оружие. Иные не успевали.

– Ко мне! – закричал Хастен, рахмахивая топором. – Хазар-Тархан!

– Держимир! – ответили ему голоса, но всего три или четыре.

Вокруг него осталось человек десять, но русов было впятеро больше. Каждый бился отчанно, но кольцо сжималось, тархановцы падали один за другим. Хастен успел увидеть, что прямо перед ним орудует рогатиной Озора – он не мог не узнать собственную жену. Как она здесь оказалась? Что она делает? Но едва он успел изумиться, как Озора упала, на землю выплеснулась кровь.

Позади него тоже кто-то упал. Чувствуя, что остался один, Хастен злым взглядом окинул лица русов. Теперь ему было некуда деться, и они не спешили.

Хастену же тянуть было нечего. Где-то на краю сознания было: Озорка погибла, жена пала в бою, чего же он-то ждет? Кровь сочилась из нескольких мелких ран, но об этом он не думал, только запах крови бил в ноздри – не то своей, не то чужой.

С трудом дыша, Хастен поднял изрубленный щит и ринулся на ближайшего руса. Взмахнул топором, показывая верхний удар, и пробил вниз. Но рус на простую уловку не поддался – отпрыгнул в сторону, пропуская Хастена мимо себя. Другой, рядом с ним, тоже отскочил.

Хастен ждал удара в спину, но его не было. Вместо этого русы вдруг бросились на него со всех сторон и стиснули щитами, не давая даже шевельнуться. Обух топора вдарил по виску, так что в глазах разом погасло и в ушах грянул звон. Его сбили с ног, кто-то плотно навалился сверху.

– Ну что, дренги? – как будто издали донесся чужой, задыхающийся, но бодрый голос, говорящий на северном языке. – Как нашу гривну делить будем?

Глава 8

Старик Избыт ехать обратно отказался и посмотрел на Мираву так, будто она внезапно заблеяла козой.

– Куда в Тарханов? – Он выразительно постучал себе по лбу. – Сдурела баба. Тебе бы к Немтырю теперь, он вам родич. Там отсидишься. Я бы и сам… Подумываю к нему схорониться, там никакой леший не найдет.

– Нет, я домой, – Мирава покачала головой.

– А не хочешь к Немтырю, так давай в Честов. Мужики сказали, мать твоя там. Поедем со всеми. Там не достанут авось.

В Крутовом Вершке шли поспешные сборы; бабы увязывали узлы, мужики запрягали сани. Решали, брать ли коров – те идут слишком медленно, но куда ж без коровы? На кого покинуть? На злодеев этих? Но Мирава даже не слышала суеты и криков. Ей нужно было назад, в Тархан-городец, там ведь Ольрад. Она выждала ровно столько, чтобы убедиться: сородичи и не думают вооружаться, они лишь ищут спасения подальше от русов. Они пойдут в Честов, но и там едва ли наберется столько мужчин, чтобы могли противостоять трем сотням захватчиков.

– Я с ума не спрыгнул! – сказал Тетерка, когда она спросила об этом. – Мы со всей Веденецкой волостью были, и с вашими воеводами, и с оковцами, и с хазарами конными – все равно разбили они нас. А тут я, да Любован, да Богатыня, да Желтец – волоты хоть куда, любую рать одной шапкой… Купавка! Бросай тряпье, лезь житную яму выгребать! Вон мешок возьми!

Мирава не сердилась на сородичей: они – простые оратаи, их дело – растить хлеб. Для войны был поставлен Тархан-городец, это он должен их защищать, а не они его.

Хорошо, что Тетерка еще не отнес обратно те лыжи, на которых она ходила в лес. Никто не заметил, как Мирава вышла со двора и спустилась на лед Упы. По пути она думала только об одном: как бы успеть. Она не знала, что именно ей нужно успеть. Немыслимо казалось само то, что в такой важный и страшный день она и Ольрад оказались в разных местах. Если он жив, она должна быть с ним, а не где-то там у Немтыря или в Честове. Если он погиб, то она… тоже должна быть с ним.

Но идти быстро не получалось: со вчерашнего болели руки и ноги, приходилось часто останавливаться и отдыхать, навалившись грудью на палку. Когда она завидела впереди Тархан-городец, уже приблизился вечер – не стемнело, но в воздух как будто сгустился, намекая на близкие сумерки.

Издали было видно, что в Тархан-городец снова явились гости – нежданные, незваные и многочисленные. На лугу горели костры, стояли сани и лошади. Ворота были распахнуты во всю ширь, плетень обрушен – уцелело несколько коротких кусков, и те покосились, остальные лежали на валу. На гребень вала снизу вели какие-то решетчатые дорожки – Мирава сначала не поняла, что это такое, но, подойдя ближе, разглядела, что это собранные из длинных жердей лесенки. Весь город, давно знакомый и привычный, приобрел чужой вид, будто чья-то рука подняла его, потрясла и вывернула наизнанку. Только дуб Держимир стоял на прежнем месте, не изменившись. Он был словно гвоздь, которым город приколочен к месту, потому и держится, мельком подумалось Мираве.

На лугу, близ лошадей и саней, чужие люди грелись у костров. Заметив на реке Мираву, стали оборачиваться, приглядываться к ней. Однако баба на лыжах могла их немного удивить, но не напугать, и никто к ней не подошел.

Мирава поднялась с реки на тропу к воротам, отвязала лыжи, оставила их прямо на снегу и пошла в город. На валу стояли русы, опираясь на копья и ростовые топоры; они с любопытством оглядели Мираву сверху, но не пытались ее задержать. И она совсем не боялась их. Боялась она другого.

На глаза ей попалось неподвижное тело на краю вала. Кто-то из стариков, но тело лежало лицом вниз, и Мирава его не узнала. Чем ближе она подходила, тем шире разливался в груди холод, а сердце катилось куда-то вниз. На валу лежали мертвые тела – там же, где и как упали, никто их не собирал. Густо, как стволы в буреломе.

Мирава вошла в ворота. За ними громоздились разбросанные бревна, целые горы бревен лежали по сторонам. Судя по их виду, еще недавно это была изба или клеть. Зачем русы разбирают клети? Мирава взглянула вперед, ожидая увидеть все избы разобранными, но те оказались на месте.

Зато она увидела тела. Много… их было столько, что от каждого взгляда по сторонам у нее заново обрывалось сердце и пробирала холодная дрожь. Больше всего их лежало у внутреннего подножия вала – одни погибли здесь, другие упали с гребня. Одни лежали в неловких позах, как живые не лежат, а другие, наоборот, казались спящими, и лишь удивительно было, с чего Добровид или Кормуха прилегли поспать зимой на земле возле вала? И только потом она замечала стрелу в груди или грубокую рубленую рану на шее.