Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 62)

– Полудиких? – Улав конунг наклонился к нему. – Кого ты именуешь полудикими? Меня? Себя?

– Для греков и хазар мы все – дикари, что поклоняются деревянным богам вместо истинных.

– И что же – бог хазар уже и твой бог? – Улав коснулся серебряного «молота Тора» у себя на шее.

– Пока еще нет, – медленно выговорил Хастен, и его лицо застыло, не давая угадать, жалеет ли он об этом. – Благословение того бога не так легко заслужить. Для этого мало зарезать барана или коня. Он хочет от людей иного. Но зато тем, кого он принимает, он дает невиданную мощь. Враги хазар никогда и ни за какие сокровища не обретут этой мощи. У тебя есть возможность сделаться их другом.

– Ты позабыл… или не знал, – помедлив, ответил Улав конунг, – что я, хоть и ношу звание конунга благодаря моему происхождению, не владею землей смолян. Ею правит Ведомил.

Хастен помолчал – этого он, должно быть, и правда не знал, будучи никак не связан с землей смолян.

– Это еще один довод в пользу того, о чем я сказал, – ответил он чуть погодя. – Мы можем заключить тайный союз… Ну а чуть позже… когда хакан разделается со своими явными врагами… Ты будешь владеть землей смолян. Для друзей хакана открыты такие возможности, о каких его враги не смеют и мечтать.

Улав конунг хмыкнул – не то от изумления перед этакой широтой и глубиной замыслов, не то от возмущения.

– Ты предлагаешь мне предать того, кого я на оружии клялся оберегать.

– Тебе судить, стоит ли он того, чтобы его оберегало твое оружие.

– Ну уж не тебе! – Улав конунг нахмурился. – Вот что… Уведите его, – велел он хирдманам, ничего не ответив самому Хастену.

Тот молча позволил снова связать ему руки и ушел. Видимо, быстрого ответа он и не ожидал, но сумел дать Улаву причины думать, как распорядиться не только пленником, но и самим собой.

Глава 6

Кожан ждал, что Улав заговорит, когда Хастена уведут, но отец молчал. Не смея спрашивать, Кожан не мог подавить волнения: было видно, что Улав весьма озадачен. С детства Кожан знал, что между его родителями и князем Ведомилом сохраняется тайная, но упорная неприязнь и взаимное недоверие; каждый из них – и Улав, и Ведомил – охотно обошелся бы без другого, но не мог: за Ведомилом было древнее право, а за Улавом – вооруженная сила, в любой день готовая к действию. Но… предать его? Воспользоваться хазарской помощью, чтобы захватить власть – и попасть в зависимость, платить дань? Повредить своей чести предательством, чтобы тут же впасть в новое бесчестье – подчинение? Да и много ли будет стоить такая власть? Кожан волновался, не зная, как оценит это отец. Самому ему было даже противно думать о таких делах; он и верил, что его отец не отдаст своей чести ни за какие сокровища, и опасался, что в этом есть нечто, ему недоступное.

И что если Хастен сказал правду насчет замыслов Олега киевского? Тот ведь отнял у хакана дань радимичей, а от них до смолян не так уж далеко.

– Но Олав из Хольмгарда уж верно ничего против нас не замышляет, – только и решился сказать Кожан, глядя, как отец расхаживает по обчине между длинными столами. – Он ведь наш родич. А раз Олег с ним породнился, то теперь он тоже наш родич! – осенило его. – Они же не для того породнились, чтобы вредить своим общим родичам – нам!

– Это разумно, но ведь этого родства на деле уже нет, – задумчиво ответил отец. – Сын Олега погиб, тот, что был зятем Олава. И даже общего внука у них не появилось.

И хотя положение было невеселым, в душе Кожана поднялось ликование – отец принял его как достойного собеседника! Признал, что у него, как у настоящего мужчины, могут быть соображения, идущие к делу!

Улав повернулся и посмотрел прямо ему в глаза.

– Это касается тебя, – сказал он, будто отвечая на мысли Кожана. – Я уже не молод. Я надеюсь, что ты станешь моим наследником, будешь владеть дружиной, иметь то же положение и влияние, что и я. Это ты будешь жить той жизнью… Той жизнью, которую мы сейчас изберем… ты получишь последствия того выбора, который мы сейчас должны сделать. Судьба нередко предлагает выбор… каждый день может стать развилкой на пути, даже когда ты того не ждешь. Каждый день на нити норн может появиться узелок. И всегда сам человек решает, как он этот узелок развяжет. Но уж когда он это сделает, ему придется идти по этой нити и не винить никого другого, если она заведет в не слишком приятное место.

Кожан слушал, мысленно видя норну – женщину в белых одеждах, с нитью в руках. Женщина была средних лет и смутно похожа на госпожу Рагнвёр, его мать. Суровая нить в ее руках приходила откуда-то сверху и уходила куда-то вниз, и не видно было ни прялки, ни кудели, ни веретена. Норна держала эту нить и будто ждала, как он, Кожан, решит поступить.

И тут до него дошел смысл отцовских слов. Отец смотрит в будущее, в то, где не он, а Кожан – хёвдинг Сюрнеса. И это ему предстоит или быть князем смолян, платящим дань хазарам, или воеводой Ведомила, живущим под угрозой войны с киевскими или северными русами. Выбор важен для него не менее, а то и более, чем для самого Улава.

– Я ему не доверяю! – решительно сказал Кожан. – Хастен – не друг нам. Не знаю, кому он друг, может, хазарам, но не для нашего блага он сюда явился… грабить наши земли. А когда впереди засветило уехать на рынок рабов в Бьёрко – причем не продавцом и не покупателем, – так он сразу озаботился, как бы сделать нас друзьями хакана и осыпать серебром!

– А парень-то у нас соображает, конунг! – хмыкнул Хьёр.

Улав усмехнулся, не открывая рта, но взгляд его серых глаз оставался сосредоточенным.

– В этом он, конечно, прав. Если бы хакан вздумал снарядить ко мне мирное посольство… пусть и тайное, то еще стоило бы подумать… Но он напал на нас без предупреждения и даже без повода, как перед этим напал на тех русов с их добычей…

– И хакану не стоит доверять! – сам поражаясь дерзости своих слов, подхватил Кожан.

Даже испугался: не выглядит ли он глупым мальцом, смеющим судить самого хакана! Самого могущественного владыку в известной русам части мира!

– Хакану, разумеется, нет дела до нашего блага, – кивнул Улав. – Он, сдается мне, пытается половить рыбы в мутной воде и воспользоваться всей этой… замятней, чтобы запугать нас и подчинить. Ведь разрыв торгового мира – не пустяк. Это не из тех событий, о которых спустя пару зим никто не вспомнит. Это переменит все, все рунные расклады во всех землях – у нас, в Киеве, в Хольмгарде, у хазар и всех их данников, даже в Северных Странах и в Греческом царстве. Нарушит все пути и связи. Но как переменит? Кто всплывет, а кто утонет? Будь здесь твоя мать, она могла бы погадать нам… Да и то нет, – Улав конунг покачал головой. – Как я говорил тебе, каждый день – развилка, и выбор все меняет. Руны самого Одина едва ли смогут предсказать, к чему приведут тысячи и тысячи выборов, которые будут делать тысячи и тысячи людей, ставя друг друга перед новыми выборами…

– Но как же быть? – вырвалось у Кожана.

Он видел эти тысячи выборов и понимал: окажись перед ним сейчас сама вёльва, Одинова мать, самое мудрое существо во вселенной, – даже ее слепым и вещим очам не под силу проследить извивы этих тысяч выборов, порождающих новые и новые выборы… На него будто катилась огромная волна, и не было иного выхода, кроме как отдаться ей и ждать, куда принесет. Пока выборы будут сделаны и путь мира определится.

Но как ни страшно делать судьбоносный выбор, просто ждать, пожалуй, еще страшнее.

– Однако лишнего времени у нас нет, – Улав опять как будто отвечал на его мысли. – После вчерашнего дела этот… Заболот и его хазарские друзья знают, что мы собрали войско и вышли им навстречу, что мы уже здесь. Мы знаем, что они засели в Ратиславле. После этого разгрома едва ли Заболот решится скоро его покинуть. Нам стоило бы побыстрее выдвинуться и там дать сражение… если мы решим сражаться.

– Но уж без боя мы не сдадимся, да? – Кожан прищурился.

– Признать себя чьими-то данниками, не дав им сначала труда разбить нас – нет, не настолько мало мы себя уважаем! – Улав засмеялся.

Перестав смеяться, он опустил голову и прикусил губу.

– Но вот в одном я не могу так легко опровергнуть слова этого человека, – вымолвил он чуть погодя. – Так или иначе, Олег и Олав – союзники. И если они, сидя на юге и на севере от меня, вздумают объединиться против меня… У нас просто не останется выбора, кроме как идти под руку хакана. Мы сидим на самом перекрестке всех дорог, а это и очень хорошо, и иногда очень плохо.

– А что если нам объединиться с ними против хакана? – с дерзостью отчаяния предложил Кожан. – Мы все – русы, Олав северный – наш родич и даже носит то же имя, что и ты. Он-то не назовет нас полудикими, и боги у нас с ними одни!

– Хотел бы я, чтобы они думали так же…

Боги слышали все, что говорилось в тот день в обчине Волоцка. Улав конунг объявил, что завтра войско выступает к Ратиславлю, но до самой ночи взгляд его оставался сосредоточенным и немного отстраненным, будто и он против воли все пытается проследить извивы тех будущих выборов. Кожан отправил Крякву сообщить вилькаям о скором выступлении, но сам пока оставался в Волоцке, присматривая за раненым Русаком. В битве от Русака все равно толку не будет, ему предстояло ждать здесь.