Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 64)

– Вёльва из тебя так себе! – прервал его Годред. – Пока что вся мощь хакана состояла в сотенном отряде каких-то рохлей, которых перестреляли двенадцатилетние отроки. А ты сам в первой же битве сквозь землю провалился на ровном месте, и непохоже, чтобы конница хакана спешила тебе на помощь.

– Когда ты увидишь конницу хакана, ты не будешь так дерзко задирать нос.

– Так мы сегодня же и выходим ей навстречу. Себя долго ждать не заставим.

– И знаешь что, Улав, – сказал Свенельд, – а давай-ка мы этого отважного мужа возьмем с собой. Думается мне, он нам еще пригодится.

Около полудня от передового дозора долетел звук рога – не знак опасности, а лишь призыв остановиться. Движением руки Улав конунг передал знак дальше, и рядом с ним трубач тоже взялся за рог. Они ехали вчетвером – Улав, Гостимил и сыновья Альмунда – в передней части длинного строя, который теперь состоял из двух обученных дружин и нескольких сотен разнородных ратников. Шел второй день после выхода из Волоцка, и сегодня к вечеру они надеялись достичь Ратиславля.

Из-за поворота показалось несколько всадников, сопровождавших сани. Всадниками были вилькаи – Кожан и Белка, его товарищ. Вчера утром Кожан вернулся в стаю, но сама стая шла впереди войска, так что он находился не очень далеко. Сани были чужие, и что за ездок в них, если удостоился такого почетного сопровождения, пока было неясно.

По мере приближения саней вожди все сильнее удивлялись. В них сидела древняя старуха – ссохшаяся, сгорбленная. Одета она была во все белое – белый овчинный кожух, но на голове повязан платок из шерсти черной овцы, и при виде него Улав конунг в изумлении раскрыл глаза во всю ширь.

– Старуха едет на тот свет, – заметил Годо. – Но зачем ее везут к нам?

– Видишь на ней этот черный платок? – ответил Улав. – Такой повязывают покойницам, когда кладут на краду.

– Косой тебя возьми… – ошарашенно пробормотал Гостимил.

В это время сани наконец приблизились.

– Вот, конунг! – сказал Кожан. – Мы встретили эту старую женщину, она сказала, что направляется к тебе. Она говорит, что из Ратиславля. При ней вот эти два человека.

Старуха тем временем сделала знак двоим отрокам, что сопровождали ее – один ехал в санях, держа вожжи, другой шел рядом, – и они под руки выволокли ее из саней.

– Кто из вас Улав? – Старуха задрала голову, щуря покрасневшие глаза и вглядываясь в лица сидящих верхом русов. Отроки поддерживали ее под локти, Белка перехватил вожжи. – Улав, воевода из Сыроноса?

– Это я, мати, – со сдержанной вежливостью отозвался Улав конунг. – Смело обращайся ко мне, я готов тебя выслушать. Откуда ты и что привело тебя… в такое время?

Лес между двумя готовыми к сражению дружинами был не лучшим местом для поездок, тем более для таких старых женщин, но Улав сразу заподозрил, что война и толкнула белую путницу в дорогу.

– Я – Богорадова вдова, Борославова мать, – немного дрожащим от старости, но твердым голосом ответила старуха. Было видно, что хоть она и немощна, разум ее ясен. – Смелости не занимать мне стать – на санях сижу, в Темный Свет гляжу.

– Здесь никто не причинит тебе вреда… если ты сама не со злом к нам, – ответил Улав.

Никому не показалось странным, что могучий воин во главе целого войска допускает опасность со стороны чуть живой старухи – такие иной раз привозят проклятья, способные погубить и войско.

– Борослав – это ведь князь угренский? – спросил Свенельд. – Тот, что погиб?

– Он самый, – ответил ему Гостимил. – Вроде я узнаю ее… Это она, Семьяна. Ой, мати! – Он вдруг переменился в лице от жуткой мысли. – Почему ты… в смертной сряде? Что у вас слу… Твои дети… Ваши живы?

– А ты кто? – Старуха перевела на него слабые глаза.

– Гостимил я, Ведомилов сын! Приезжал с отцом в гощение к вам осенесь[58], неужели не помнишь?

– Вроде… помню. Но не к тебе я послом, а вот к нему, – старуха показала на Улава.

– Кто тебя послал? – спросил тот, желая скорее добраться до сути дела. – Мы слышали, что твой… что князь Борослав погиб… ведь это правда?

«Смертная сряда», надетая на старухе, могла означать и смерть близкого родича, а не только ее собственную готовность отправиться к Морене.

– Накатила туча темная на мою да ясну звездушку, – напевно заговорила Семьяна, повторяя погребальные причитания; такая, как она, опытная устроительница погребений, уже могла говорить о таких делах только языком того света. – На сыночка моего роженого, на Борослава свет Богорадовича. Резвы ноженьки подломилися, белы рученьки опустилися, ясны оченьки помутилися… Он оставил молоду жену да бажаных[59] малых детушек…

Слушая ее, Улав глянул на сыновей Альмунда, и на лице его отражалось непривычное смятение. Те невольно ежились: они шли на смертный бой, и вот сама Морена выехала им навстречу из заснеженного леса, по белой ледовой дороге. Семьяна причитала по своему сыну, которого их них знали только Улав и Гостимил, но жутко было всем. В голосе старухи, опытной в исполнении плачей, слышались резкие крики Мариных птиц, смертная тень лежала в складках погребального платка, в многочисленных морщинах бледного лица.

Слыша, что происходит нечто необычное, хирдманы и ратники подтягивались сзади, смыкались тесной толпой, сколько позволяла ширина Угры. И даже Улаву было неловко прервать старуху вопросом, чего она от них хочет.

Но вот Семьяна замолчала, переводя дух.

– Послал меня… – она протянула руку к Улаву, будто опасалась, что он ускачет, не выслушав, – тот, что сидит у нас в городе. Чуж-чужанин…

– У вас в городе вятичи? Воевода Заболот?

– И этот, и другой, молодой. Яродар, что ли? С подвосточной стороны они явились с войском. Весь род наш, кто жив, в полоне у них. Красны девушки – белы лебедушки, малы детушки – лебедятушки, и вдовушки – серые кукушечки…

– Заболот взял в полон всю вашу семью, кто уцелел?

– Допряма так. И говорил мне таковы слова… – Старуха еще раз перевела дух. – Был у него муж, родич, звали его Костен. Среди мертвых не нашли его, стало быть, в полон угодил. И говорил мне тот молодой: поезжай, мол, проси, чтобы Улав отпустил Костена, а я, говорит, детей ваших отпущу.

– Хастен! – сообразил Свенельд. – Она про того пса речь ведет! Его выкупить хотят!

– Похоже, что так! – Улав глянул на него и кивнул. – Те люди, что сидят в вашем городе, хотят обменять своего человека, Хастена, на твоих пленных родичей, так?

– Допряма так. Моли, говорят, за детей твоих, а не то не видать им вольной волюшки, не видать белу светушку, а быть увезенным на чужедальнюю сторонушку, за море то за Хазарское… Будь милостив, воевода, уж нам более не на кого надеяться, – старуха снова вернулась к привычному строю плача, и сделала шаг к нему. – Уж как та молода жена в пору-времечко обойдетися, ой тоска на сердце уходится, она найдет себе мужа доброго, да сиротки малы детушки не найдут себе кормильца-батюшки…

– Она хочет сказать, что жене и детям Борослава больше не от кого ждать помощи, – тихо пояснил Гостимил, видя, что Улав изо всех сил пытается вникнуть. Улав достаточно долго прожил в земле смолян, чтобы хорошо понимать обыденную речь, но обрядовая речь, да еще в исполнении такой старухи, приводила его в недоумение. – Видно, тот Заболот грозит всю семью их в челядь хазарам продать.

– И то еще сказал, – подхватила старуха: малых детушек за море Хазарское увезем, а внука-отрока в жертву богам своим принесем.

Вожди переглянулись.

– Хастен говорил мне, что их воевода – его шурин, – вспомнил Улав. – Поэтому он и пытается его выкупить. Надо думать, они не нашли его среди убитых в той лощине и поняли, что он должен быть жив и у нас в руках.

– Но мы не собирались возвращать его в объятия родичей, – напомнил Свенельд. – Что у них за внук?

– Младший сын Борославов, видать, – ответил Гостимил. – Как его… Радовит, что ли? Старшие уже не отроки давно, у самих чада есть. А этот до вилькаев даже не дорос, эту зиму дома еще сидел. Вот и досиделся.

Улав слегка нахмурился: лет одиннадцать, значит. Не так чтобы его в глубине души волновала судьба незнакомого ему отрока из семьи угренских малых князей, но нельзя допустить, чтобы противник таким подношением обеспечил себе милость богов в предстоящей борьбе.

– Так ведь и мы можем… – намекнул Годо. – И у нас в руках есть неплохой дар для Одина… Плод куда как спелый!

– Нет, нельзя! – Гостимил разволновался. – Если хазары узнают, что их боярин убит, они могут… у нас он, Костен, один. А у них вся семья в руках! У Борослава семья большая – и сыновья, и внуки, и дочери. Сыновей четверо, двое старших женаты были, их жены да дети. Может, их и самих уж в живых нет. Дочерей три… – При этом голос Гостимила как-то упал, и Улав пристально посмотрел на него. – Его… там… мой отец с ним сговорился осенесь…

– Никак ты обручен с одной из этих дочерей! – догадался Свенельд.

Гостимил кивнул, опустив голову.

– Тогда, я полагаю, ты выскажешься за обмен? – предположил Улав, и Гостимил снова кивнул, не поднимая глаз.

– А вы что скажете? – Улав посмотрел на сыновей Альмунда.

Они бегло переглянулись, но, похоже, между собой им не требовалось обсуждать это дело, чтобы прийти к согласию. Годред смотрел непреклонно, в желудевых глазах Свенельда было некое сочувствие, но не готовность поддержать Гостимила.