Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 52)
– Нет. Но Олав отдаст за меня свою дочь, если я сделаю то, зачем пошел.
– Родич, стало быть, будешь, своему князю. – Этот довод тоже был Ведомилу понятен и прояснил для него все дело. – Ин ладно. Но коли вы по своей надобности идете, то мне… М-м… – Он припомнил то, что недавно слышал, – от той добычи, что возьмете, половина следует.
– Хм! – Свен зажал рот рукой, делая вид, будто кашляет, пытаясь сдержать досадливый смех.
– Да ётун тебе в зад! – прошипел Годо, к счастью, по-варяжски.
– Раз такой обычай! – оправдался Ведомил, и сам понимая, что разевает рот уж очень широко.
– Ты слышал, княже, – несколько кривясь, но стараясь не выходить из границ почтительности, ответил Свен, – что те люди, которые недавно хотели половину нашей добычи… довели дело до беды. Больше мы не станем заключать таких договоров. Но если ты покажешь себя нашим другом, то не сомневайся – мы умеем ценить и вознаграждать дружбу. И на обратном пути охотно подарим тебе и меха, и челядь, и иное, что возьмем.
– Уж не думаешь ли, что я на вас нападу? – обиделся Ведомил.
«Тебе, пожалуй, будет лень», – мысленно ответил Свен.
– Хакан-бек Аарон тоже не обещал заранее, что нападет, – заметил Годред.
– Ты ведь сам собираешься послать ратников? – напомнил Свен. – С нами вместе твои люди возьмут хорошую добычу, и им не придется желать чужой.
Ведомил явно был в колебаниях. Упрямство и самодовольство не позволяли ему принять чужие условия, даже если по уму против них было нечего возразить.
– Надобно мне подумать, – сказал он наконец. – С мужами совет держать.
– Дело твое. – Годред поднялся. – Если ты не дашь согласия, тогда, конечно, нам придется завтра же убраться восвояси. Но если окажется, что хазары прислали две тысячи конного войска и оно уже через несколько дней окажется вот здесь у тебя, – он небрежно показал на дверь, – пеняй на свое упрямство. Пойдем, Свен.
С тем они удалились, вежливо поклонившись князю, его сыну и старейшинам.
Рагнвёр подтвердила свою славу щедрой хозяйки: хотя срок забоя скота уже прошел и большую часть припасов забрал с собой Улав конунг, она раздобыла еще одного бычка, которого приказала заколоть еще утром и заложить печь в яму, чтобы к вечеру подать в гриднице угощение, достойное людей, идущих на войну. В благодарность Годред велел Тьяльвару исполнить для нее обе песни, сложенные в честь Грима и его дружины. Свен слушал знакомые строки и думал: что же делать, если Ведомил все же решит отказать им? Отступить – немыслимо. Годо скорее умрет, чем вернется к Ульвхильд ни с чем. А искать другой путь… Они, конечно, стали знатоками поисков неведомых путей через Ётунхейм, но удача не любит, когда ее слишком сильно испытывают и люди слишком много от нее хотят, не сделав ничего значительного сами. Обычный путь через Десну растянется на месяцы, в то время как через верховья Днепра они могли бы попасть в нужные места уже дней через десять.
«Да обойдемся мы без его разрешения, тролль ему в Хель! – сказал Годо, пока они ехали из Ольшанска обратно в Сюрнес. – Что он нам сделает? Как помешает? А если попытается – мы возьмем добычу раньше, чем предполагали».
«Это, может, с нашими силами и нетрудно, – ответил ему Свен. – Тем более что его дружина, то есть Улав, ушла отсюда. Но нам ведь придется возвращаться назад. Да и Улав конунг может посчитать это ударом в его спину».
«Думаешь, обидится? – покосился на него Годо. – А я думаю, обрадуется. Едва ли он так уж привязан к этому толстяку. А родом Улав достаточно хорош, чтобы править здесь сам! Его не зря в дружине зовут конунгом – кровь ему позволяет носить это звание, вот только земли не хватает».
В чем-то он был прав, но Свен не жаждал бросаться в войну еще и с Ведомилом, не зная, как к этому отнесется Улав. Тот ведь в родстве со Сванхейд, так что и собственная их госпожа могла бы этой их отваги не одобрить.
Пока Тьяльвар пел, в гридницу вошел один из хирдманов Улава – из того десятка, что оставался при Рагнвёр. Из уважения к песне он почти на цыпочках прокрался к сидению госпожи, стараясь быть как можно незаметнее. Наклонившись, зашептал ей что-то на ухо. Глаза Рагнвёр слегка расширились, и она бросила на Свена и Годо такие выразительные взгляды, что стало ясно: пришли новости. От кого? Ведомил что-то надумал? Или от Улава?
К счастью, до конца песни оставалось недалеко.
– Что случилось, госпожа? – сразу спросил Свен, едва Тьяльвар замолчал.
– Есть новости. К Ведомилу пришел гонец с Угры. – Глаза Рагнвёр были широко раскрыты, подчеркивая важность известия. Она даже казалось немного испуганной. – Угренский князь Борослав убит. Он собрал войско и встретил тех конников перед своим городцом, Ратиславлем. Но битву он проиграл, сам пал, а конники заняли городец. Теперь они сидят в Ратиславле, завели туда скот, полон и все прочее, что взяли ниже по Угре.
– Плохо дело, – заметил Годо. – Но Улав конунг еще не там?
– Нет, беженцы из-под Ратиславля встретили его на полпути, а он послал гонца сюда. Это значит, что мы уже потеряли всех ратников с Угры. И если Ведомил намерен дальше упираться, то он еще более тупой и упрямый медведь, чем я о нем думала! – с пробудившейся досадой добавила Рагнвёр.
Однако таким тупым упрямцем князь Ведомил не был. Наутро он сам прислал отрока за северными русами.
– Решили мы, – объявил он, встретив Свена и Годо прямо у ворот Ольшанска и не приглашая их в дом, ибо сказать собирался мало. – Пропускаю вас за Улавом, ступайте с отроками своими. И сына моего Гостимила посылаю с вами. – Он показал на вчерашнего голубоглазого, темнобрового отрока. Несмотря на тревожные вести, тот сиял, будто его посылали жениться. – Дам ему ратников. Ну а насчет даров… после сговоримся.
Годо и Свен слегка поклонились в знак согласия. Жаль неведомого им князя Борослава, подумал Свен. Отстоять свой Ратиславль он не сумел, но своевременная весть об этом избавила землю смолян от другого, совершенно не нужного раздора.
Путь навстречу хазарским мечам был открыт.
Глава 3
Весь называлась смешно – Жабче Поле. Когда впервые услышали это название от беглецов – тамошних жителей, на которых наткнулись в лесу, – то поначалу не удержались от смеха. Но веснякам было не до веселья: им пришлось убегать из дому едва не в чем были. Их весь стояла на реке Жижале, притоке Угры; кто-то у них издали заметил конницу на льду. Одеться и схватить детей успели, но скотину пришлось бросить, и при разговоре об этом бабы принялись причитать. К счастью, преследовать их враги не стали, удовольствовавшись захватом веси и всех припасов, но беглецам предстояло провести ночь в зимнем лесу, с семьями и детьми. Места эти населены были слабо, и ни до какого иного жилья до темноты они добраться уже не смогли бы.
– Вьюн и Голец, научите весняков, как в лесу ночевать, – велел Медведь, выбрав взглядом двоих вилькаев. – А то померзнут все. Топоры у вас есть? А укрываться чем? Ну, хоть яму в снегу выройте. Останетесь с ними, а остальные – со мной.
Медведь был далеко не отрок, и в лесу жил дольше, чем большая часть вилькаев, его нынешних младших побратимов, прожила на белом свете. Почти все вилькаи, проведя в лесу четыре-пять зим, возвращаются по домам и женятся. Но часть остается в лесу навсегда. Неизвестно почему, и спрашивать об этом нельзя, не водится. Наверное, их зовет сам лес, думал Кожан. Выбирает, чтобы они вечно жили здесь, учили новых вилькаев и служили ему, лесу. Медведь был еще не стар, в бороде только у самых висков появилось немного седины, и весь он, с его малоподвижным обветренным лицом, был как из прочного дерева вырезан. Чувствовалась в нем какая-то недоговоренность, тайная отстраненность, будто часть его души находится не здесь, а на Темном Свете, и краем глаза он все время приглядывает за ней. Но так и должно быть – глава лесного братства, он связывал вилькаев с истинными хозяевами мира, в котором они жили. В лесу Медведь был все равно что князь в белом свете, и для власти его имелись основания, которых не увидишь простым глазом. Не только то, что он здесь старше и опытнее всех, сильнее всех и лучше владеет любым оружием. Немногословен, уверен и решителен – самый лучший «лесной отец» и наставник для отроков, покинувших на несколько лет свои роды, славянские, голядские и варяжские. На это время все они были братьями, и даже имена им давались новые, лесные. Домашнее имя оставалось дома. В знак своего особого положения вожак носил кожух из медвежьей шкуры шерстью наружу. Все вилькаи одевались в кожухи из шкур волосом наружу, чтобы их с первого взгляда можно было отличить от обычных, «домашних» людей – те носят мехом внутрь. Но обычай запрещал вилькаю полнимать руку на того зверя, чье имя он носил. Услышав об этом, каждый новый вилькай неизбежно задавался вопросом: а почему Медведь, сам их вожак и хранитель обычаев, носит шкуру медведя, своего тезки?