Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 53)

Тайны тут не было, и эту повесть Кожан слышал от самого Медведя.

«Тот год засушливым выдался, голодным, – рассказывал Медведь вновь пришедшим вилькаям, – видно, медведям было трудно жир нагулять. Уж первые заморозки ударили, когда двое наших пошли хворосту набрать. Одного тот медведь и загрыз. Совсем малец был, первую зиму в стае. Другой увидал и домой кинулся: они ведь совсем рядом с логовом ходили. Кто там был – похватали, что под руку попалось, и выручать побежали. Но куда там: паренек мертвый лежал, пол-лица вырвано. А косолапый услышал людей и сбежал. Я в тот день бобровые ловушки проверять ходил, только к ночи вернулся. Забрали мои переярки тело да и решили сами по следу идти, чтоб того медведя, значит, извести.

Медведь вздохнул, покачал головой.

– Взяли собак и пошли. Всемером пошли, да вшестером вернулись. Медведь, слышь, недалеко ушел: петлю по ручью заложил и улегся в елках возле своей же тропы. Чибис последним шел, его косолапый заломал, да так ловко, что никто ничего не заметил. И собаки не учуяли… Может, ветер в другую сторону дул или еще что… А когда спохватились, уже далеко ушли. Стали искать – не нашли ничего, а в лесу смеркаться стало. Тут парней страх взял, и повернули они домой.

На мне зарок – медведей не убивать. Но здесь случай особый: ежели Сосед людей харчить начал, так он уже не медведь, а чудовище. Раз повадился – будет ходить, пока всю стаю не вынесет. Ну а я того позволить ему не могу – здесь мой лес, я здесь самый большой медведь. Утром собрался я сам. Взял только Росомаху, он в то лето самым старшим и толковым был, да четырех лаек. Снарядились и пошли от той поляны, где косолапый мальца заел: Росомаха с собачками впереди, а я следом. Шли, шли, потом место отыскали, где Чибис погиб: собаки шапку в траве учуяли. Медведь ему сразу шею свернул, а потом тащил шагов двести. Всю ночь он на теле пролежал – отжирался, а перед рассветом ушел. Прикрыли мы ветками то, что от Чибиса осталось, и следом двинули»…

На этом месте Кожан отметил про себя, что среди трех десятков вилькаев нет никого по имени Чибис: видно, после того случая Медведь счел это имя несчастливым и перестал его давать, а к тому же оно напоминало ему о самом неприятном случае в жизни: вынужденном нарушении зарока. Поднять руку на медведя для него было все равно, что обычному человеку – на родного брата, но его долг перед стаей был сильнее зарока.

«А медведь кружить начал, будто знал, что за ним идут, – продолжал Медведь. – А может, и вправду знал. Коли ручей ему попадался, так по нему шел, вверх или вниз, коли дерево упавшее или буреломник, то по стволам, по деревьям, а потом еще и скидку делал, как заяц, сажени на две. Много раз собаки след теряли. Хитрил, встрешник, следы путал. Вот выходим мы к холму, а след шел-шел, да и пропал, словно медведь оттуда на крыльях улетел. Стали мы кружить, искать. Собаки скулят, тоже ничего понять не могут. Тут гляжу, мне Росомаха знаки подает: на склон показывает и руками, ну, словно копает. Я пригляделся: вижу, на склоне две сосны упавшие, а под ними яма и земля с листвой пополам свежая набросана. Это, видно, косолапый берлогу решил почистить. А под стволами, ну, словно бы шерсть шевелится…

Спустили собак, но они, ясное дело, в берлогу не полезли. И самим туда соваться не дело. Попробовал я стрелой косолапого достать, да куда там, сидит, будто в крепости. Тогда велел я Росомахе факел сделать, а сам с рогатиной встал, шагах в двадцати от берлоги. Росомаха привязал к палке травы сухой пук, бересты, веток. Помочился на пук, как водится, с одного боку, запалил с другого, подошел поближе да и закинул это все в берлогу. Эдакой вони, чтобы и мочой, и горелым несло, ни один медведь не выдержит, хочет не хочет, а придется выходить. Швырнул Росомаха ему подарочек, а сам мне за спину кинулся. Он за меня, а медведь – на меня. Взревел да выпрыгнул – я и глазом моргнуть не успел, как он уж тут как тут!

Принял я его хорошо: рожном под правое плечо, да он левой лапой махнул – рогатину у меня из рук и вышибло. Ладонь так отбил, что потом седьмицу болела. Хорошо, я вбок успел отскочить, да собачки подсобили – повисли у зверя на боках. Тут я у Росомахи копье выхватил и ткнул медведю под пах. Тогда только его и завалили. Потом, помню: сижу, отдышаться не могу, а собачки зверя, уже мертвого, треплют. И два деревца[48] из него торчат. Уже когда шкуру сняли и тушу разделывали, оказалось, что рогатина моя до сердца достала и пополам его перерезала, а зверь еще драться лез. Вот какой это был медведь!»

Молодые вилькаи слушали, слишком хорошо представляя себя на месте тех неудалых отроков, что пошли медведю на обед, а Медведь-вожак вырастал в их глазах, будто Сыр-Матёр-Дуб, заборона белого света от чудищ из мрака. Случилось это лет пять-шесть назад; никто из нынешних вилькаев того дела не застал, но когда в стаю пришли Волк, Рысь и Кабан, нынешние старшие, все здешние еще хорошо его помнили и много об этом толковали. Все вилькаи, старшие и младшие, были преданы Медведю, как отцу, соперничали за его внимание и одобрение. Но Кожан приглядывался к Медведю с особым тайным любопытством. Судьба дала ему случай поучиться тому, что всем прочим и не нужно.

Бывало, что по зимам вилькаи ходили в чужие земли – сбивались вместе несколько стай, так что собиралось до сотни человек, и брали хорошую добычу у вятичей или чуди: жито, скот, полотно. Оставшиеся дома родичи вилькаям ничего не дают, и без этих набегов они бы ели одну дичь да коренья, а одевались в шкуры – ни одна рубаха несколько лет не продержится. Кожан жил в лесу третью зиму и успел побывать в одном таком набеге – как раз на притоках Оки, у вятичей. Отроки вятичей так же ходили в набеги на эту сторону, и Медведь рассказывал, как в былые года их ватаги сходились в порубежных лесах и бились между собой, так что едва половина возвращалась живыми.

Но в эту зиму случилось что-то небывалое. С востока на запад побежал народ, и угренские вилькаи – в тех краях их называли бойниками, – прислали гонца с известием, что на их земли напали какие-то всадники, собранные в большие отряды. Это могли быть только хазары – ни у кого больше нет ни столько лошадей, ни привычки сражаться в седле. Сражаться им пока было особо не с кем, но разорять веси и городцы получалось хорошо. Отрядами по паре десятков человек они расходились по рекам и притокам, стремительно врывались в веси, грабили, поджигали, избивали жителей, не успевших уйти.

Не то чтобы вилькаев, как и бойников, что-то обязывало вмешиваться. Проживая в лесу, они были всем чужими, кроме самих себя, и не повиновались никому – ни князю, ни старцам. Но отроки уходят в лес, чтобы испытать себя, а лучше испытания для мужчины, чем война, еще не придумали. У вилькаев хранились старинные песни о далеких походах молодых дружин, откуда каждый привезет славу, богатства и жену – это каким же слизняком надо быть, чтобы не пожелать себе такого же, раз уж боги дали случай!

К тому же у хазар имелись кони – много коней, десятки, сотни! Даже несколько голов стали бы отличной добычей. А оружие! А доспех! В этих краях мало видели кольчуг и шлемов, и обладатели их – Улав конунг и его бояре – казались мужами божественной мощи.

Кожан знал об этом больше других – на шлемы, кольчуги, мечи и лошадей в золоченой сбруе он нагляделся с рождения. С первых лет жизни мать рассказывала ему предания на древнем северном языке – про такого же мальчика, как он сам, что родился у князя и при рождении получил в подарок кольчугу, шлем, меч с золотом в рукояти, коня, пса, сокола и челядь. Он, потомок северных князей и по отцу и по матери, тоже все это получил. Вместо коня пока дали седло и упряжь с серебряными накладками, вместо пса – такой же ошейник, а вместо сокола – все нужное для ловчей птицы снаряжение. Эти сокровища хранились, запертые в ларе, но раз в год мать давала ему на них посмотреть. Четверо его собственных челядинов – два отрока и две девки, на несколько лет его старше, – трудились на отцовском дворе. Когда он вернется из леса и снова станет жить дома, все это перейдет в его владение, и ему позволят выбрать себе жеребенка, щенка и молодого сокола, чтобы растить и обучать их. Но пока он был просто Кожан, водивший дружбу с Кряквой и Русаком, а имущество его составляли овчинный кожух, две сорочки, так густо покрытые заплатами, что первоначального полотна стало почти не видно, лук собственного изготовления, нож и топор. До старшинства в стае, которое позволяет охотиться на волка и носить его шкуру, Кожан пока не дорос.

Сейчас он был рад, что Медведь не оставил их троих с беженцами. Была охота возиться с ноющими бабами!

– Так что, отбивать будем это… Жабье Поле? – Русак незаметно подтолкнул его локтем.

– Жабче. Похоже на то. А ты забоялся? – Кожан тоже его подтолкнул. – Это тебе не грибы собирать!

Он намекал на прошлое лето, когда Русак обознался с грибами и потом они трое сутки маялись брюхом.

– Ты забоялся!

В это время к Медведю подошли несколько мужчин из веси; тоже сообразив, что вилькаи собираются идти в Жабче Поле, стали проситься с ними.

– Вас много, – говорил у них главный, которого звали, как выяснилось, Долгий, или Долгенько, как к нему ласково обращались свои, – и впрямь длинный и худой, но толковый мужик. – И оружие у вас. Мы дорогу покажем, да и подсобим чем. Луки да топоры у нас тоже есть. Рогатина вон у меня да у Жили.