Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 100)
Свенельд вынул нож из ее груди, но крови вытекло совсем немного. Ее и не видно было на красном шелке. Свенельд подошел к краде и по бревнам поднялся наверх, к лодке. Заморянец взял тело Уневы на руки и передал Свенельду. Тот бережно принял ее и положил, будто спящую, в лодку рядом с телом брата, на пышное ложе из дорогих мехов и полосатых шелковых подушек. Казалось, она нежно прильнула к нему, как будто их двоих связывает любовь – тех, кто при жизни ни разу не видели друг друга.
Лучше бы это была Ульвхильд, вдруг подумалось Свену. Она, как валькирия, подтолкнула Годо в этот поход, ей было бы уместно и уйти вместе с ним. Свен не злился на Ульвхильд – Годо сам решил стать тем человеком, который осуществит ее желание мести. Она лишь дала ему повод показать себя лучшим из людей, достичь вершины земной славы. И тем Ульвхильд, при высоте ее рода, красоте, юности, твердости духа и точном понятиии о чести, заслужила право разделить эту славу с Годо, уйти в Валгаллу вместе с ним.
Но ей опять не повезло. Вот уже второй мужчина, молодой, знатный и доблестный, умирает на славном пути, но так далеко от нее, что и вести об этом она получит не скоро. И ее место возле Годо займет другая.
Свенельд постоял, глядя на эту красивую пару, и на суровом, неподвижном лице его отражалось глубокое чувство – горе, тоска и… надежда. Надежда на то, что ничего еще не кончилось…
Стоя на краде, на полпути между небом и землей, между Темным Светом и белым светом, Свен вдруг почувствовал себя старше, чем его старший брат. Он будет и дальше созревать, мужать, стареть. Он уже постарел – на два дня и на двадцать лет. А Годо два дня назад стареть перестал. Ни единый волос его не поседеет, он навсегда останется крепким и свежим, как молодой дуб в летней листве. И по праву старшего Свен теперь оставлял его в новом доме, с самой лучшей женой, какую сумел найти и вручить ему…
Теперь лодка выглядела готовой к плаванию.
Сверху донесся резкий крик. Все сотни людей на поле разом вскинули головы. Черный ворон описывал круг в вышине. Свену, стоявшему над всеми, выше живых, выше лежащих мертвецов, показалось, что он с вороном – наедине.
Время пришло. О́дин ждет. Спрыгнув с крады, Свен сделал знак, чтобы ему подали факел.
Мирава плохо видела, как Уневу укладывали в лодку. У нее закружилась голова, перед глазами все поплыло, и она ухватилась за чью-то руку рядом – не видя чью.
«Надышалась», – мелькнуло в голове; от ее кожуха исходил слабый запах дыма бешены-травы.
Но ей же туда не надо. Ее-то муж жив, она не вдова, ее не отправляют к богам и дедам.
Тело вдруг стало легким-легким, а ноги просто исчезли – Мирава не ощущала их. Может, она стала вилой, у которой и нет ног – зачем вилам ноги, если они проводят жизнь свою, кружась в вихрях? Вот-вот вихри унесут ее прочь, так далеко, что она никогда не сможет вернуться, не найдет дороги назад! Испуганная этим, Мирава крепче вцепилась в чью-то руку – широкую, крепкую ладонь, явно мужскую. Откуда-то из тумана души пробился свет – всю ее охватила радость, ликование, по жилам растеклось блаженство.
А туман все кружился, из него выплывали лица – надвигались и удалялись, не давая себя рассмотреть. Кто вы, хотела она сказать? Я не звала вас!
Ой! Это же отец… Мирава сразу его узнала, хотя не видела с той зимы, когда начала ходить на «младшие посиделки» и учиться прясть, и сейчас удивилась: где же он был? Как она посмела потерять не что-нибудь, а родного отца, будто глиняное пряслице? Она сильно-сильно обрадовалась ему, но из ее памяти исчезли эти двенадцать лет и все, что за это время случилось.
А эта морщинистая, полная старуха – баба Светлоча. И она появилась откуда-то, где так давно скрывалась. Мирава хотела повиниться, что так долго не навещала ее, но… Боги, это же Заранка! Как похорошела! Какая доброта появилась в улыбке румяных губ – сроду у нее такой не было. Каким теплом сияют глаза! Не дева, а солнышко…
А вот и еще одно лицо… Вслед за Заранкой появилась сама Мирава – или другая, похожая на нее, как отражение в воде.
И тогда Мирава осознала, что такое видит. Она видит тех своих родичей, что ждут ее на том свете. Отец, баба Светлоча, Звездана, Светлава – сестра, о которой она всю жизнь не знала. Ее наполняла радость, облегчение, любовь… но вместе с ними пришло тревожное чувство. Там, внизу, во тьме, она забыла что-то не менее важное. Еще более важное. Самое важное, что у нее есть.
«Сестры мои… – хотела сказать Мирава, но губы не шевелились, будто замерзли. – Мать сказала… у судениц мужей не бывает, – продолжала она, за неимением языка с огромным усилием выталкивая каждое слово из сердца, чтобы услышали те, кто может передать ее желание богам. – Я не хочу… быть суденицей. Мне не надо… того наследства. Пусть… Ольрад… останется».
«Ничего не бойся! – сказала ей Светлава – та, что походила на ее отражение в воде, но только красивее. – Ольраду смерть не грозит. Вы уедете отсюда, но жить будете долго и хорошо».
«И у тебя будут еще дети! – крикнул звонкий глос, и Мирава увидела перед собой двоих детей – мальчика и девочку, лет трех-четырех, – точно таких, каких она мечтала держать за руку и показывать им золотых и голубых лошадок на зеленом лугу под закатным солнцем. – Двое! Мы вернемся!»
«Но тогда ты больше не увидишь нас!» – сказала Звездана, и лицо ее потемнело.
Будто на звезду накатило ночное облачко.
Светлава протянула руку, желая коснуться Миравы… но та и сама видела, что это невозможно – между ними простерлось целое небо… И они исчезли.
Вокруг потемнело. Вдруг у нее появились ноги, но все тело стало тяжелым, как камень. Не в силах его удерживать, Мирава стала заваливаться вперед.
Былемир обхватил ее второй рукой за пояс и усадил на щит, так и лежавший на земле после того, как с него подняли Уневу.
Долго рвался ввысь могучий огонь – будто настал тот страшный день Затмения Богов, когда почернеет солнце и пламя поглотит небо. Между крадами пекло, как самым жарким летом. Зато это пламя уж точно увидели из Валгаллы. Но вот пригасли малые крады, потом большая. Огонь опал, и теперь лишь тучи искр взмывали над грудой пылающих головней, когда обрушивалось очередное прогоревшее бревно.
Тушу быка давно разрубили на части и унесли варить для поминального пира. Пива и меда в городе нашлось совсем немного – богам, павшим и живущим, всем по глотку. Вернемся домой, тогда устроим еще один пир, как следует…
«Ты сперва еще вернись», – вспомнилось, как говорили опытные хирдманы в то лето, когда они пробирались неведомыми путями от Хазарского моря к Варяжскому и мечтали о возвращении.
Но отсюда пора уходить. Они с Годо выполнили свой обет – разорили важное для хазар гнездо на Упе, об этом ударе хакан непременно узнает и сильно пожалеет, что позволил своим жадным псам нарушить уговор и напасть на русское войско. Воевать здесь дальше им ни к чему. «Ворон» Хольмгарда уже потерял в этом походе более полусотни человек, но взял добычу и полон, который не стыдно привести домой. Удача не любит, когда ее испытывают слишком долго, и охотнее помогает тому, кто осмотрителен и вовремя дает ей отдохнуть.
Начало темнеть. Остался один вечер – на окончание погребения, на пир, на сборы… и на то дело, без какого он отсюда не уйдет.
– Давайте этого черта, – отвернувшись от крады, Свен махнул отрокам.
И направился к городскому валу – туда, где высился над разбитым, как яйцо, Тархан-городцом старый дуб. Он стоял здесь, когда деды нынешних тархановцев пришли сто лет назад, и он будет стоять, когда очаги их остынут и память о них выветрится с берегов Упы. Этому дубу нельзя упасть – на нем держится нечто большее, чем Тарханов, чем любое из человеческих гнезд.
Обернувшись, Свен увидел позади себя сотни огней, плывущих над землей – это хирдманы шли за ним с факелами. Он вдруг ощутил себя каким-то Кощеем, повелителем мертвых, за которым следуют покорные, молчаливые, темные тени. С тех пор как он взглянул в заледеневшие глаза Годо, с тех пор как понимание потери пронзило сердце, он ощущал себя не столько на этом свете, столько на том. Все никак не мог расстаться с тем, за кем привык следовать – куда судьба поведет. Но сегодня это кончится. Годо ушел своим путем, его снаряженный по всем правилам корабль уплыл. Осталось только одно.
Возле дуба тоже был приготовлен костер, и Хольви, забежав вперед, поджег его. По валу к ним приближались еще два факела. Вот они вошли в свет огня, и стало видно, что это трое хирдманов ведут Хастена со связанными за спиной руками.
Отблески пламени падали на его изможденное лицо с ободранной щекой, глаза казались черными. Взгляд упал на дуб, на веревку с петлей, перекинутую через толстую ветку, и в лице что-то дрогнуло. Он был из тех, кто до последнего не верит в поражение.
К Свену подошел Логи, его оружничий. В руках он почтительно держал длинное копье с синим древком. Одиново копье, которое освящается для вождя перед началом похода. Свен и Годо вместе возложили на него руки, когда Олав окропил его кровью в святлище Хольмгарда. Теперь Свен владел им один. И к этому он тоже все не мог привыкнуть: что теперь ему одному поддерживать небосвод над головами всех, кто от него зависит, когда раньше они держали его вдвоем.