Елизавета Дворецкая – Дедовы ступенцы (страница 2)

Волк отбежал немного, обернулся и мотнул головой: мол, иди за мной.

– За тобой?

Ильяна вдруг осенило: да волк и может быть тем провожатым, которого старец прислал! Баженко рассказывал: тот зверям лесным Писание читает! Может, волки ему и служат. Про иных святых сказывают такое…

Ильян пошел за волком. Тот вел его через чащу, порой оглядывался и проверял, не отстал ли человек, не потерялся ли. Так они шли напрямик до озера, обогнули его, напали на узкую, едва видную тропку. Тут уже Ильян примечал присутствие человека: валежник был выбран, виднелись пни от сухостоя, не обломанного ветром, а срубленного топором. На опушке паслась дойная коза. Тропка привел на полянку, шириной шагов десять, а там под высокой старой елью пряталась избушка. Трубы на крыше Ильян не приметил: знать, топят по-черному. Дверь была открыта, на пороге сидел небольшого роста седой старик в потертой ряске и скуфейке, когда-то черной, а теперь выцветшей до блекло-серого.

Волк побежал прямо к старцу, ткнулся носом в плечо, тот коснулся его головы. Волк юркнул мимо него в дверь, а Ильян застыл в удивлении. Псов-то дворовых в дом не пускают, а тут волк заходит, как к себе в логово!

– Бог помочь, старче!

– Помогай бог и тебе! – ответил старец негромким, но твердым голосом. – Ты – Ильян-знаток?

– Он самый. Звал ты меня?

– Звал. – Старец поднялся и пошел навстречу. – В избу полезем или здесь потолкуем?

Не успел Ильян ответить, как в проеме низкой двери показался еще один человек. Согнувшись, наружу вышел парень лет пятнадцати или шестнадцати – довольно рослый, крепкий, с длинными неряшливо висящими темно-русыми волосами. Порты и рубаха грубого полотна, лыковый поясок. Ноги босые, ворот расстегнут. На гостя он взглянул застенчиво и даже боязливо – что странно смотрелось у обладателя таких широких плеч и крупных кулаков. Ильян поймал его взгляд – и замер.

Пробрала дрожь. Этот взгляд изжелта-серых глаз он видел вот только что – когда шел сюда, следуя за удивительно умным волком… Но оборотень! Обертыш, перевертыш, как таких называют в деревнях, в жилище святого старца-инока!

Ильянова догадка оказалась верна. Сидя на завалинке, старец Еразм рассказал ему все без утайки. Много лет назад пара волков принесла ему человеческого младенца, который ночью оборачивался волчонком. Откуда он взялся, где нашли, – этого звери рассказать не могли, но Еразм, понаблюдав за тем, как волчица кормит волчонка, решил, что он такой у них родился и эта пара – его отец и мать. Еразм окрестил младенца, и было думал, что помогло. Но выяснилось, что помогло лишь частично: теперь младенец становился волчонком не каждую ночь, а только в три ночи полнолуния. Еразм вырастил его, но никакие молитвы не помогали сделать Ермолая простым человеком, избавить от способности перекидываться. А рос отрок вдвое быстрее обычных, и старец понимал: скоро он войдет в полную силу, и не будет на него управы. Иной раз встречая в лесу ловцов, Еразм расспрашивал, какие есть поблизости знатки, и ему указали Ильяна. Теперь Еразм хотел знать: нет ли какой ворожбы, чтобы избавить крестника от волчьей крови? Если можно из людей делать оборотней, то ведь можно и наоборот?

Ильян даже было растерялся: с таким делом к нему не приходили. Если простого человека чарами в зверя обернуть, то можно обернуть и назад. Но прирожденного оборотня так же нельзя сделать простым человеком, как человеку нельзя стать прирожденным оборотнем.

– Что же мне с ним делать? – спросил старец. – Он уже вон какой вырос здоровенный. Помру я – куда денется? Волком станет жить, по-другому не сумеет. К зверям уйдет, волчицу себе найдет в подруги, какой мать его была, и бога совсем позабудет. Не хочу, чтобы душа погибла, будет мне грех. Говорил Давид: что есть человек и что есть сын человеческий? Не много ты умалил его пред ангелами, славою и честью увенчал его; поставил его владыкой над делами рук твоих, все положил под ноги его: овец и волов всех, а также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских…8 Такой дар получив, грех великий его потерять.

– Но ты же, старче, за свою душу не боишься, а сам нарочно от людей ушел подальше.

– Я ушел от мира и всех грехов мирских, но жизни человеческой и слову божию меня люди научили. А он – от рождения, статочно, зверь. Я с ним всякий день Писание читаю, тем в образе человеческом его держу. Не станет меня, он без людской помощи в людях не удержится. Помоги ему с волчьей сутью его управиться. Он по своей воле оборачиваться может, а не оборачиваться – не может, полонь9 управляет им. Боюсь, в одиночку одичает, от тоски много крови прольет. Не найдет себе среди людей ближников, так уйдет туда, где его ближники готовые дожидаются. Серые и хвостатые.

Об этой удивительной встрече Ильян хоть и не сразу, но рассказал жене, Соломониде. Агнея тогда была еще почти девочкой, и лишь за следующую пару лет постепенно выведала, куда отец уходит каждое полнолуние, унося кое-что из домашних гостинцев и принося взамен лесные. Ильян учил Ермолая управлять волчьей сущностью, а заодно тем искусствам, для которых оборотень от рождения обладал почти безграничной силой. Но в село тот не показывался, и никто, кроме Еразма и Ильяна, его в глаза не видел.

И вот он здесь, стоит за дверью: волк в человеческом обличии. Лесной ученик Ильяна пришел искать учителя, а того уже нет в живых. Нельзя побежать куда-нибудь в хлев или на огород с криком: батя, к тебе пришел выученик твой! Нужно как-то самой с ним объясняться. Но как? Сам темный свет стоит, отделенный от Агнеи бревенчатой стеной, и перегородка эта сейчас казалась ей не толще березового листка. А за спиной – никого, только остывшие блины и две чарки с водой для покойных. Да лампадка перед ликом Параскевы.

Затаив дыхание, Агнея прислушивалась, молясь и надеясь, чтобы он ушел. Только этой беды ей не хватало!

Опять стучит. Осторожный, но упорный – истинный зверь. Надо как-то объяснить ему, что Ильяна больше не будет, незачем сюда ходить. Сейчас третья ночь полнолуния. В это время Ильян всегда приходил на заимку. В этот раз не пришел. Надо объяснить, в чем дело, иначе на следующее полнолуние человек-волк придет опять… Но не кричать же о смерти родителей через дверь, чтобы еще и соседи услышали, что к сироте кто-то ходит по ночам!

– Подожди! – крикнула Агнея и ушла назад в избу.

Выбила огонь, зажгла лучину. Вернулась в сени и откинула засов. Отворила дверь. Тимофеевский мороз10 со двора живо схватил ее в объятия, но ночного гостя она не увидела – лишь тень отшатнулась и скрылась во тьме.

– Куда ты? – вполголоса крикнула Агнея. Она думала, что испугается его, но он испугался больше, и это подбодрило ее, позволило почувствовать себя сильной. – Иди сюда!

Гость крадучись выступил из тьмы, и Агнея содрогнулась – словно перед нею ожила лесная тень. Рослый, крепкий. Одет в непокрытый кожух из медвежьей шкуры, такую же шапку, на лице неряшливая щетина. Не человек, а леший, и не поймешь, молод или стар. А страшнее всего глаза. Огонек зеленым отразился в них, и Агнея содрогнулась: взгляд был волчий. Не злой, но внимательный, настороженный, оценивающий тебя сразу и как угрозу, и как добычу. Облик ночного гостя пугал самой своей чуждостью, дикостью; затряслись поджилки, и Агнея с трудом принудила себя остаться на месте, не отпрыгнуть назад в избу, захлопнув дверь.

– Ты… Ермолай… – с трудом выдавила она, и боясь назвать его по имени, и смутно чувствуя, что имя дает на ним некую властью

Хотелось спросить: «Ты не съешь меня?», но этот вполне разумный вопрос казался глупым. Однако холодно было стоять на пороге в кожухе прямо на рубаху. Гость рассматривал ее, в его широко раскрытых глазах отражалось изумление, и благодаря этому стало видно, что он тех же лет, что и Агнея, а только дикий облик его старит.

– Зайди, – велела Агнея.

Парень помотал головой – чисто собачьим движением.

– Мне дядька Ильян… – хрипло сказал он.

– Его нет. Он умер. Уже недели две. Схоронили.

В его глазах что-то изменилось. Это было не горе, но понимание: Ильяна и правда больше не будет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Агнея одной рукой держала лучину, другой придерживала кожух возле горла.

– А ты кто? – несмело спросил он. – Соломонида?

– Нет. – Агнея почти засмеялась: как он мог принять ее за мать? – Матушка тоже умерла, еще раньше его. Я дочка их. Агнея. А ты ступай к своему старцу и не ходи сюда больше. Придется вам другого наставника искать.

Ермолай еще какое-то время смотрел на нее, потом подался назад и не прощаясь исчез во тьме.

Лучина погасла, и Агнея торопливо затворила дверь. Заперла на засов, заперла и вторую дверь, в саму избу, улеглась, накрылась и одеялом, и кожухом, но долго еще лежала, сжавшись в комок, и не могла заснуть. Перед глазами у нее стояло молодое человеческое лицо со звериными глазами, в которых отражается и разум, и чувство, и даже душа, но только говорящая на каком-то ином языке. Агнея и думала, что он ушел, и чувствовала его присутствие, словно он стоял возле самой лавки. И впрямь – оборотень. Его было как-то больше, чем обычных людей, он мог быть там, где его и нет. В нем от рождения две души: с одной ушел, другую здесь оставил. Понаблюдать. И всю ночь эта вторая его душа, незримая сама, не сводила глаз с Агнеи.