Елизавета Дворецкая – Дедовы ступенцы (страница 1)
Елизавета Дворецкая
Дедовы ступенцы
Тук-тук… Стучат за оконцем… Негромко, осторожно.
Спала Агнея плохо и проснулась легко. Две недели назад, на Григория Летоуказателя1, похоронили ее отца – отвезли на кладбище при церкви Михаила Архангела на другом конце села, положили в ту же могилу, куда за несколько дней до того опустили гроб его жены Соломониды. Для Плечеевской волости эта зима выдалась тяжкой: по всей округе ходил мор, в каждом селе молодые и старые умирали десятками. Говорили, что сам князь плечеевский, Глеб Романович, одолеваем хворью, выживет ли? Казалось, рушится весь белый свет, заполоненный злыднями-лихорадками. В семье знахаря Ильяна Даниловича было только три человека, никакой родни в Милове не осталось, и вся тяжесть горя и забот упала на одну Агнею. Помогали ее крестные – тетка Келерина и ее муж, дядя Келесий, и их дети, крестные сестры и братья Агнеи. Без них она и вовсе не управилась бы с уходом за больными и с похоронами, а ведь хозяйство и скотина тоже сами о себе не позаботятся. Не раз она думала, что лучше бы бог и ее прибрал заодно с родителями – лучше уж всем разу уйти, если такая недоля, чем одной оставаться.
Но, страдая душой, телом Агнея оставалась здоровой. Причитать и плакать теперь уже нельзя – иначе потревоженные умершие будут на том свете ходить в мокрой одежде, – и Агнея сдерживалась. Благо было уже то, что за возней по хозяйству ей было почти некогда горевать. Но, когда покидали силы, а одиночество наваливалось каменной горой, накрывало холодной волной, которой не видать конца и края, слезы снова жгли воспаленные глаза, и она прикусывала губу, чтобы не дать им пролиться на щеки, как талая вода из переполненных озер.
Днем при каждом стуке, при каждом шуме Агнея по привычке ждала, что увидит кого-то из своих: отец поднимется на крыльцо с охапкой дров, мать войдет с ведром молока… Мужской или женский голос на улице за воротами вызывал в памяти голоса родителей, которые Агнея напрасно все ожидала различить возле себя. Ночью было особенно тяжело: непривычное одиночество в пустой, темной, тихой избе, где на конике2 и на печи постелены постели для родителей, куда они никогда уже не лягут, было еще острее.
И вот этот стук… Агнея села, от сердцебиения содрогалось все тело. Померещилось? Она вслушалась: в избе и снаружи было тихо.
Тук-тук… Опять. Это не у двери, это за оконцем. Агнея сглотнула, пронизанная страхом, прикусила губу. Мысли метались, внутри все дрожало. Мало ли какое зло крадется посреди зимней ночи к одинокой сироте? Злыдни-лихорадки пришли за ней, все двенадцать сестер. Дочь знаменитой знахарки, Агнея знала все о лихорадках: их многочисленные имена, повадки, средства изгнания. Вот только от родителей их отогнать не удалось – судьбы божии никаким «сильным словом» не переменишь.
Но что, если это… они? Родители? Еще не прошло сорок дней, души умерших еще не покинули землю, они витают где-то рядом, заглядывают в покинутый дом. Еще лежат для них на краю стола два блина и две чарки воды, незажженная свеча, за оконцем висит полотенце. Пришли утираться? Души покойных почти никогда не увидишь глазами, но они могут сказать о себе звуком – скрипом, стуком, вздохом…
– М-матушка… – почти без голоса – перехватило горло, – прошептала Агнея. – Батя… Это вы?
Стук повторился – настойчивее. Тот, кто стоял там, снаружи на снегу, хотел быть услышанным. И звук был слишком плотным для бесплотных пальцев.
Агнея перекрестилась и неслышно соскользнула с лавки. Подкралась к оконцу и прислушалась. Что разберешь через деревянную заслонку и бычий пузырь? Переговоров не слышно – видать, гость один.
Но вот раздался неясный голос. Агнея еще перекрестилась и чуть сдвинула заслонку.
– Эй… Хозяева? – разобрала она. – Есть кто? Да будет мир в стенах твоих, благоденствие – в чертогах твоих!3
– Кто там? – вполголоса отозвалась Агнея: она и хотела, чтобы ее услышали, и боялась этого.
– Да будут уши твои внемлющи гласу моления моего!
Ночной гость говорил негромко, да и пузырь приглушал звуки, оттого Агнея плохо разобрала последние слова и подумала, что ослышалась. Какая-то нечисть ночная ее дразнит?
– Что? Что надобно? Наше место свято!
– Дядька Ильян дома?
– Нет, – с трудом выдавила Агнея; опять перехватило горло от ужасной необходимости говорить о своем горе вслух. – Нет его.
Одновременно удивилась: откуда явился этот гость, если не знает о смерти Ильяна? В Милове все знают, да и по окрестным селам и деревням слух прошел. Ильян и Соломонида были в волости людьми известными: оба «знатки́»4, а Соломонида особенно славилась как повитуха: ни одна роженица и ни одно дите у нее не умирали. Миловский поп, старый отец Памфил, говорил, что это ей от бога дано за благочестивую жизнь, а вот молодой ненаглядовский поп, отец Маресий, наоборот, недолюбливал ее и твердил, что у нее, поди, с нечистым уговор заключен: жизни сохраняет, а души губит. И в самом Милове иные недобрые люди те же злые речи повторяли.
– Что тебе нужно? – посмелее крикнула Агнея. – Если у вас хворает кто, то мы помочь больше не можем, к другим знаткам ступай.
– Дядька Ильян нужен! – ответил ей тот же голос: похоже, он не разобрал ее слов.
– Нет его, говорю же! – Голос Агнеи сорвался.
Она отбежала от оконца и прижала пальцы к глазам, стараясь загнать слезы обратно.
Несколько мгновений было тихо, и она подумала, что гость все понял и ушел, но тут стук раздался снова. Агнея, не оборачиваясь, помотала головой. Снаружи доносился голос: гость спрашивал еще о чем-то. Но Агнея, не имея желания с ним разговаривать, ушла и села на свою лавку. Поймет же он, что не выйдет к нему Ильян Данилович, чья лежанка на конике5 застелена, но пуста и всегда будет пуста, и уберется. Что толку по снегу топтаться под закрытым оконцем?
Тишина вновь водворилась в избе, но сон не вернулся. Агнея сидела в темноте, глядя на слабое мерцание лампадки перед иконой Параскевы на стене, даже не думая снова лечь. Гость ушел… но ее не оставляло чувство, что она не одна.
Когда снова раздался стук – уже не под оконцем, а в дверь, – она не удивилась. В самом этом звуке было тихое, ненавязчивое упорство. Стучавший не был разочарован первой неудачей и терпеливо добивался ответа.
Агнея подошла в чулках в двери, сняла с крючка овчинный кожух и закуталась в него. Вышла в сени и прислушалась. Новый стук был слышен совсем ясно. Из-за этого она еще острее чувствовала свое одиночество: молодая девушка-сирота, осаждаемая неведомым лихом из ночи. Кругом большое село, в каждой избе люди, но они спят и не слышат.
– Кто там? – опять окликнула она.
– Мне нужен дядька Ильян. Ильян Данилович.
– Нету его, говорю же тебе.
– Где он?
– На кладбище. Михайло-Архангельском, у храма.
– Когда воротится?
– Да никогда! – Этот нелепый разговор уже почти смешил Агнею. – Не возвращаются из могилы… добрые люди. Только дурные по ночам под дверями шастают, упыри… вроде тебя.
– Я не упырь, – ответил ей глухой голос – без обиды, без возмущения. Просто – не упырь.
– А кто же ты, такой настырный…
Повисло молчание. Потом из-за двери донеслось:
– Ермолай я.
– Какой еще Ермолай? Откуда?
– Из… с заимки Еразмовой. Дядька Ильян меня учил.
– Ахти мнеченько…6
Агнея чуть не села и уцепилась за стену. До нее дошло, с кем она все это время разговаривала.
Ермолай! С Еразмовой заимки!
Это имя было Агнее знакомо, хотя его обладателя она никогда не видела. И никто в Милове, кроме ее отца, не видел. В глухом лесу, верстах в десяти от Милова, обитал старец Еразм, инок-пустынник; как давно он там завелся, никто не мог сказать. Старец жил совсем один, с людьми почти не общался, лишь иногда, встречая ловцов, через них выменивал туес меда, шкурку-другую на то, чего в лесу не добудешь: с десяток локтей холста, мешок муки, мешочек соли. Несколько лет назад один ловец из Родимовки, проходя через Милово, передал Ильяну просьбу от Еразма: зайти к нему. Ильян со старцем был вовсе не знаком и удивился: чего тому от него надобно? Захворал, может, и молитвы не помогают? Ловец, Баженко, сказал, нет, на вид здоровый был, а какое-то у него к тебе, сказал, дело. Где ж его искать? Баженко объяснил: иди по желановской тропе, потом с нее на ненаглядовскую, пройдешь версты две, а там тебя у высокого пня встретят. Старец так обещал.
Понимая, что подвигнуть на это приглашение старца могло только какое-то особенное дело, Ильян отправился на другой же день. Тропы к ближайшим селам он знал хорошо и легко нашел высокий пень. Рядом никого не было. Оно и понятно: не зная, чем занят знаток, Баженко не мог обещать Еразму, что тот явится завтра. На всякий случай Ильян покричал. Хотел подождать немного: может, старец-то близко и услышит. Только присел – как обнаружил, что из кустов на него смотрит внимательными желтыми глазами волк.
Знатки – люди неробкие, робкому возле темного света7 делать нечего, съедят его, да и все. Поднявшись на ноги, Ильян показал волку свой крепкий длинный посох: ужо я тебя. Стояло лето, и вид волка-одиночки никакой тревоги не внушал. Здоровый волк на человека не нападет, разве что уж совсем лютая голодная зима будет.
Волк вышел из куста и остановился в десяти шагах. Покивал головой.
– Ну, здравствуй! – сказал Ильян, чувствуя в звере что-то необычное.