Елизавета Дворецкая – Дедовы ступенцы (страница 3)

***

После сороковин по родителям тетка Келерина, крестная, сообщила Агнее важную новость.

– Говорила я вчера с Минаидой, – сказала она, пока они вдвоем прибирали в избе. – Уломал ее Трофим. После Великого поста будут свататься. Трофим-то давно хотел, да Минаида, знаешь… Все ревновала к твоей матери, родниться не захотела бы.

Агнея молча кивнула. Крестная и раньше ей намекала, что Трофим не прочь посватать Агнею за младшего своего, Ивашку, но тому противилась его старая мать. Минаида тоже издавна знахарничала, но ее затмила вошедшая в силу с возрастом Соломонида. От больных и рожениц присылали за Соломонидой, а Минаиде остались покойники – обмывать, одевать, причитать. Она славилась как плачея, но такую умелицу всякий хочет видеть у себя дома пореже, и при встрече с ней люди тайком сплевывали и стучали костяшками пальцев друг об друга, отгоняя лихо.

И Минаида, упорная, как сама смерть, дождалась своего часа – однажды ее позвали обмывать и обряжать соперницу. Минаида учила Агнею причитать по матери, сама выкликала, мол, на кого ж ты оставила дочку, ясную звездочку, перечисляла несчастья, которые теперь подстерегают сироту… Плачея она была искусная: ее пронзительный голос взламывал душу, выпуская наружу реки слез. Не только сирота, но и мужики с бабами на похоронах рыдали навзрыд, смывая горе. Сегодня, на сороковины, Минаида пришла снова: одетая в одежду Соломониды, она явилась как бы с кладбища, вдвоем с дедом Еникеем, обмывавшим Ильяна. Агнея и семья крестных падали им в ноги, прощались, а потом пара «родителей» удалилась, унося по котомочке, в которых был уложен припас на дальнюю дорогу: хлеб, полотенце, ложка, огниво…

Будь Соломонида жива, Минаида не позволила бы внуку и думать о женитьбе на Агнее. Но теперь, когда Агнея осталась одна на всем хозяйстве, она стала завидной невестой. Ей самой больше нравился Демешка – рослый, темноволосый парень, сын соседа. Она ему тоже нравилась, но он еще раньше ей как-то сказал: посватался бы охотно, но мать говорит, и думать не моги, Агнейка после Соломониды будет бабить11, а ты ее дома не увидишь ни днем при солнце, ни ночью при месяце. Идти против воли матери Демешка, как человек основательный, конечно, не мог, и Агнея молча согласилась на Ивашку. Худощавый, белобрысый, тот не отличался разговорчивостью, не озоровал, как другие парни, на посиделках молчал, явно стеснялся, когда задорные девки принимались его задевать и тормошить, но Агнее всегда улыбался. Муж из него выйдет покладистый…

– Что скажешь? – строго спросила Келерина, будто заранее отсекая возможность несогласия.

– Ивашка так Ивашка, – вздохнула Агнея. – Парень он вроде не вредный.

– Работящий, почтительный, – подхватила Келерина. – Любит тебя. И сын младший – к тебе перейдет жить, будешь у себя в родном доме хозяйка. А без свекрови, без золовок-колотовок жить – это, я тебе скажу, лучшего счастья баба и пожелать не может. Уж сколько из меня Акимовна старая крови выпила, пока ее бесы за ноги не уволокли! Миножка, само собой, будет всяк день к тебе таскаться и во всякую щель нос свой длинный совать. Она уж намекала, рожу такую состроила умильную, – Келерина заговорила дребезжащим елейным голосом, – мол, бог велел любить врагов своих, и коли Соломонидушку бог прибрал, я ее доченьке стану заместо матери… Врагов нашла, клюшка старая! – добавила она своим голосом. – Сама всю жизнь Соломушке завидовала, а теперь отыграется на сироте… – Келерина осеклась. – Ты тоже не теряйся, сирота! Тебя мать ведь чему-нибудь обучила?

Агнея только вздохнула. Мать многому научила ее – свойствам трав, «сильным словам», разным оберегам. Но чтобы применять эти знания, нужно дожить хотя бы до тридцати лет. Да и не находила в себе Агнея особых сил – тех, что помимо знания, тех, что позволяют делать дело одной своей волей, даже без трав и слов. Бывают и такие люди – вот, дед Власий, мать рассказывала, свистом тучи дождевые созывал или разгонял, будто псов своих…

Горечь заливала душу при мысли, что вместо матери ей теперь будет старая Минаида. Но жить одной нельзя – ей и со скотиной не управиться, а кто будет хлеб растить? Хозяйство без мужика прахом пойдет, не хватало еще под оконцами побираться, родителей позорить… Придется идти за Ивашку, ничего не поделаешь.

Келерина ушла к себе, Агнея стала готовиться ко сну. Со стола после поминок не убирали, чтобы души покойных в последний раз угостились перед окончательным уходом. Чудно было ложиться спать близ неубранного стола, и оттого Агнея не могла отделаться от чувства, что и родители, и все гости-соседи еще здесь… и даже, пожалуй, все те незнакомые ей деды, которые сейчас принимают в свой круг отца и мать.

За минувшее время Агнея привыкла к тому, что осталась одна, что мать и отец отделены от нее непроходимой чертой. Но теперь уже недолго ей быть одной. Вот-вот Масленица, потом Великий пост, а потом уже с Красной горки можно играть свадьбы. Наверное, Трофим не станет ждать до осени, поспешит сделать младшего сына хозяином в хорошем доме – побоится, что невесту перехватят. Агнея, хоть и похудела за эту зиму, была собой очень недурна: белокожая, румяная, пухленькая, с пшеничной толстой косой. Слава родителей-знахарей заставляла сватов ее обходить: с такой снохой мало какая свекровь будет жить спокойно. Мало ли ему ее мать научила? Что не по ней – дивись потом, с чего вдруг ноги отнялись. Но сможет ли она хоть попытаться укротить Минаиду? «Ой, нет!» – сама себе сказала Агнея. Куда ей в этих делах против Минаиды! Только попробуй – сама тебя со свету сживет, и моргнуть не успеешь. Прямо на свадьбе в свинью превратит…

В дверь постучали. Агнея встала и пошла отворять, не задумавшись: видать, крестная чего забыла…

В избе еще горели лучины. Отворив дверь на крыльцо, Агнея поначалу ничего не увидела, только холодом повеяло в лицо, и тут ей вдруг просунул в душу мягкую лапку испуг: да кому тут быть, почти полночь, все в селе спят…

– Кто здесь? – позвала она, готовая захлопнуть дверь.

– Это я, – ответил из темноты глухой голос, ничуть не похожий на голос Келерины.

Агнея узнала его еще раньше, чем он назвался:

– Ермолай.

– Лезь в избу! – велела она и отошла от двери: чуяла, что этот гость не хочет сближаться.

Думая об опасностях родства с Минаидой, Агнея испытала даже облегчение, встретив кого-то, совсем не похожего на старуху. Отцов выученик тоже пришел на сороковины, только позже всех. Так ему и добираться – десять верст по зимнему лесу.

За прошедший месяц Агнея много раз вспоминала Ермолая, но так и не решила, надо ли его бояться. О том, что он приходил, она не сказала ни единой душе: отец хранил тайну Еразмова выкормыша, а Агнея, хоть и была в добрую пору девкой общительной и приветливой, привыкла не болтать лишнего о делах родителей.

На приглашение гость отозвался не сразу: из тишины и мрака отчетливо веяло настороженной нерешительностью.

– Заходи, холодно! – поторопила его Агнея. – Ну что ты мнешься?

– Там ты… одна?

– Одна я.

– Тут было много людей.

– Само собой, много, сороковины же. Все село перебывало. Но теперь все уж по домам разошлись.

– Что такое… сороки вины? Сороки в чем провинились?

– Сороковины! – сквозь беспокойный смех пояснила Агнея. – Сорок дней батюшке… Ну, поминали его… сорок дней, как преставился.

– Что?

– Да что же ты за болван такой мне навязался! Сорок дней назад, как батюшка умер!

– Мой старец тоже умер.

– О господи! Еразм умер! Да зайдешь ты или нет? Не бойся, я тебя не съем! – в отчаянии добавила Агнея.

Из темноты послышалось хмыканье, а вслед за ним показался и сам Ермолай.

– Коли так… По множеству милости твоей, войду в дом твой, поклонюсь святому храму твоему.

Агнея не поняла, при чем тут храм – не в церковь же его зовут, но уловила согласие и с облегчением отошла от двери подальше. Только когда она была уже в избе, гость осмелился просунуть голову в сени. Принюхался, огляделся, осторожно шагнул через порог.

– Закрой дверь! – крикнула она, отступая дальше. – Не студи избу!

Агнея была уже возле печи, когда Ермолай вошел из сеней – так же настороженно, зорко оглядываясь и принюхиваясь.

– Никого нет, – заверила она. – Чего ты боишься?

Хотя понимала чего: едва ли он много бывал в чужих домах. Судя по тому, что слышал Ильян, Ермолай ни разу в жизни не выбирался из леса к людям. Для него войти сюда – подвиг, как ей, Агнее, ступить на темный свет.

Наконец Ермолай вошел, затворил за собой дверь и застыл возле нее. Дальше Агнея его и не приглашала: понимала, что не пойдет.

Взгляд Ермолая остановился на столе, где еще стояли блюда с блинами, кашей и киселем.

– Еще кто-то придет?

Уши у него дрогнули, словно ловя звуки шагов.

– Только сами родители.

– Ты же сказала, они умерли? – Взгляд Ермолая стал жестким, словно он заподозрил ловушку.

– С дороги заглянут. Как кто умрет, три дня душа в своем доме остается, до девяти дней – во дворе, до сорока – в белом свете, только незримо. Батюшке нынче был сороковой день. В последний раз он с белым светом прощается, уходит в дороженьку безвозвратную. Вот. – Агнея взяла со стола большую глиняную миску, сняла с нее полотенце и осторожно приблизилась к Ермолаю. – Угощайся, помяни батюшку.

Ермолай с удивлением уставился на пироги в миске. Принюхался. Кончик носа у него немного дергался. Черты его лица Агнея плохо видела в полутьме, глаза в глубоких глазницах казались налиты мраком. Агнею пробрала дрожь: не то чтобы от страха, но от самого ощущения, что рядом с ней, рукой достать, стоит… не совсем человек. Да еще к тому же молодой парень, ее ровесник, кровь играет в каждой жилке. Агнея не могла бы сказать, как именно чувствует его нечеловеческую природу, но ощущение было таким же ясным, как свет или звук. Он явился с той самой грани… в эти самые дни… Это не могло быть случайностью, но как истолковать его появление? Не унесет ли этот волк и ее за грань темного света? Туда, куда ушли родные, а она задержалась…