Елизавета Бута – Ангарский маньяк. Двойная жизнь «хорошего человека» (страница 9)

После этого случая над Михаилом еще неделю подтрунивали, а потом то ли сам Михаил сказал, то ли кто-то вспомнил о его старом прозвище Гуинплен. Конечно, Михаилу это льстило, хотя многие в отделении поначалу относились к нему настороженно.

Милиция переживала не лучшие времена. Приходили известия то об одном известном воре в законе, которого видели в городе, то о другом. Каждый месяц появлялась информация об очередной банде гастролеров-беспредельщиков. Количество преступлений росло с такой скоростью, что их просто не успевали отслеживать. План раскрытия преступлений не выполнялся, соответственно премии не платили. Со временем стали забывать и о зарплатах. В какой-то момент, уже в начале 1990-х, жалованье и вовсе растворилось в воздухе – на него просто невозможно было ничего купить. По вполне понятным причинам вероятность встретить вежливую улыбку в отделении равнялась вероятности услышать слова благодарности от посетителей этого маленького здания, стены которого плесень поразила еще на этапе строительства. С каждым днем сотрудники становились все мрачнее, все меньше времени проводили на рабочих местах, предпочитая тратить часы дежурства на попытки найти хоть какую-то подработку. Впрочем, даже не столько размер зарплаты так повлиял на перманентное состояние эмоционального ступора, в которое погрузилась вся милиция города, сколько полная беспомощность, невозможность сделать хоть что-то хорошее и хоть кому-то помочь. Как ни смешно это услышать циникам, но именно эта беспомощность побуждала сотрудников писать заявления об увольнении, и с каждым днем количество этих бумаг за подписью начальства росло. Для того чтобы организовать план-перехват, не хватало людей. Для того чтобы арестовать какого-то бандита, нужно было получить «одобрение» от какого-то чиновника, а без этой резолюции бандит вскоре оказывался на свободе. Для того чтобы посадить насильника, требовалось заявление от потерпевшей, а она его забирала, потому что ее об этом «мама попросила». Конечно, чиновничья работа с людьми, будь то медицина или органы правопорядка, предполагает наличие подобных ловушек. Люди этих профессий вечно вынуждены биться меж двух огней, пытаясь угодить начальству и помочь людям. И они проигрывают в этих сражениях – но ведь не всегда! Оставался некоторый азарт, адреналин, который поступал в кровь, когда все же удавалось сделать что-то правильное. В конце 1980-х возможностей для этого не осталось практически совсем. В милиции по большей части оставались фанатики, законченные циники и те, кто просто еще не нашел себе другую работу. Последних, естественно, было больше всего.

Михаил Попков с его извечным спокойствием и вежливой улыбкой, с которой он встречал всех, кто приходил писать заявление в милицию, выглядел странно. Впрочем, через несколько месяцев работы он потихоньку начал терять свою фирменную вежливость и быстро стал своим. Близких друзей у него не появилось, но в приятелях было все отделение.

Каждый день к нему в дежурку приходили заплаканные женщины, чтобы рассказать о том, как их избили мужья. Он принимал заявление, а на следующий день потерпевшая его забирала со стыдливой улыбкой на вечно перепуганном лице. Девушки прибегали подать заявление на насильника, коим обычно оказывался парень, с которым ее накануне видели в кафе. За решеткой изолятора частенько оказывались девушки с пугающе-ярким макияжем – их Михаил обычно видел у покосившегося кафе на окружной дороге. Постепенно из жизни дежурного Попкова испарялись все чувства. Оставалось только одно – брезгливость. Всякий раз, выезжая на очередной вызов в свою смену, он наблюдал за заплаканной потерпевшей, которая что-то кричала, захлебываясь слезами, или за той, что лежала в канаве у окружной дороги с остекленевшими глазами и бесстыдно раскинутыми ногами. Ничего, кроме брезгливости, они не вызывали.

– Что с нее взять? На трассе стояла в последние три года, – пожал плечами напарник Попкова, разглядывая то, во что превратили тело девушки.

Таких случаев за последний год было уже несколько. Девушки с пониженной социальной ответственностью пользовались спросом у недавно освободившихся из близлежащих колоний мужчин и разного рода криминальных элементов. Такие барышни редко обладали покладистым характером, а их клиенты легко выходили из себя.

– А нам что? Прожила как захотела, а почему теперь с ней мы должны возиться? Убийцу искать, протоколы составлять? А если найдем кого-то, то поедет парень почем зря, из-за того, что какая-то девка прожила жизнь, какую захотела? – вспылил Попков.

– Не факт, что так уж сильно и хотела, – хмыкнул напарник Михаила и закурил очередную сигарету.

– Не стой она на дороге, не стали б ее и насиловать, – поддакнул приехавший на место преступления следователь.

Такие выезды уже давно перестали быть в Ангарске редкостью. Город оставался все таким же тихим, немного чопорным и провинциальным. Черный циферблат на здании почтамта все так же отмерял время, хотя создатель его уже ушел в мир иной, оставив свой музей тихо умирать в пыли веков. По вечерам здесь все так же было очень тихо. Редкий турист, оказавшись в девять вечера в центре города, был буквально оглушен тишиной. Шумно бывало лишь в немногочисленных полулегальных кафе, где постоянно с размахом отмечали то возвращение из армии, то выход из колонии. Михаилу казалось, что таких мест в Ангарске становится все больше. Поэтому он предпочитал при любой возможности выехать из города на рыбалку или просто на шашлыки. Дома его ждала беременная Лена, все такая же очаровательная, идеал красоты и чистоты, как хотелось думать Михаилу. Он никогда не испытывал к ней страсти – их отношения всегда были ровными, спокойными и даже прохладными. Лишь однажды, когда Михаил предложил ей выйти замуж, в нем загорелось что-то вроде азарта. Так хотелось отомстить Марине, уесть ее мужа, обогнать всех и получить в награду Лену, что в этом определенно был какой-то элемент страсти. В первый же день после свадьбы все это растворилось в бесконечном списке домашних дел, который принято называть супружеской жизнью. Все чаще Михаил вспоминал Марину, которая, кажется, и не поняла, что растоптала его чувства. В голову лезли воспоминания о ее бесконечных просьбах помочь, радостных повизгиваниях при получении подарков и пунцовом румянце на лице, которым она заливалась, желая показаться особенно милой.

С рождением дочери все стало совсем печально. Зарплату задерживали, вещи для ребенка в Ангарске 1989 года купить было совершенно негде. Нужно было искать возможности подзаработать, и Михаил понятия не имел, как это сделать. Он привык приходить на работу, изображать трудовую активность, изыскивать способ уйти пораньше, чтобы поскорее оказаться в прокуренном салоне своей машины. Но теперь никто особенно не интересовался, как он изображает активность. На работе все были заняты в основном обсуждением того, где можно подработать и как можно заработать. Эти разговоры велись очень тихо и только при своих, но мысли о возможности найти подработку ни на секунду не покидали сотрудников отделения. Лена буквально умирала дома наедине с вечно плачущим ребенком. Казалось, младенец буквально высасывает из нее жизнь. Когда девочке исполнилось десять месяцев, молодая жена Михаила напоминала бесплотную серую тень. При любой возможности она искала повод выйти на улицу, пока Михаил был дома, но часто у нее даже на это не оставалось сил. Как только удалось пристроить дочку в ясли, Лена устроилась на работу.

– Да ты не дойдешь до своей работы, свалишься по дороге, – недовольно подтрунивал над ней Михаил, но жена буквально бредила мыслями о работе, о том, что можно будет на несколько часов забыть, как из тебя высасывают жизнь рутинные домашние заботы.

Михаил ошибался. Как бы сильно Лена ни уставала, всю ночь поднимаясь к ребенку, утром она буквально вылетала из дома. Михаил настаивал на том, чтобы подвозить ее на работу, но жена упорно убегала раньше, чем он просыпался.

– Я хочу иметь хоть немного свободы! – кричала Лена, когда Михаил звонил ей на работу, если она задерживалась.

– Отдыхай сколько угодно, просто скажи, во сколько за тобой заехать. Нельзя же одной ночью по улице ходить, – спокойно парировал он.

У их общих знакомых тоже случались подобные скандалы. Мужья обычно ненавидели подруг своих жен. Если бы их не было, то и жена, по их мнению, всегда бы дома с борщом ждала. В семье Попковых голос повышала только Лена, да и то очень редко. Михаил же спокойно и рассудительно ей отвечал. Ему действительно не нравилось, что жена вышла на работу, стала ярко краситься в угоду диковатой моде и сделала себе прическу, из-за которой ее волосы теперь напоминали гриву льва. Тем не менее он никогда не позволял себе прямо об этом сказать. Ограничивался только едкими замечаниями и неуклюжими шутками, от которых Лена чувствовала себя униженной и облитой грязью. С другой стороны, нельзя же на такое всерьез обижаться, мало ли кто и как шутит.

Их дочь потихоньку подрастала. Семейная жизнь шла своим чередом. А количество преступлений в Ангарске росло с каждым днем и с каждым часом. Недавно на улице бандиты устроили стрельбу, погиб ребенок, который случайно оказался не в то время и не в том месте. Впрочем, самым потрясающим было то, что уже на следующий день, никто, кроме родителей малыша, уже и не помнил о случившемся. По крайней мере, никто об этом не говорил ни в очередях, ни на кухнях. Было и было – что о грустном вспоминать? Ангарск должен был оставаться очень тихим и уютным местом. Во все времена, чтобы видеть город с этой позиции, требовалось закрывать глаза на многое: и на колючую проволоку, которой ограждали стройку, когда на ней трудились заключенные, и на многочисленные колонии поблизости, и на криминальные разборки, которые то и дело происходили на почве дележа близлежащих предприятий, и на глухой завод, где обогащали уран, и на пустоши рядом с ним. Сейчас же, чтобы поддерживать иллюзию привычного хода вещей, людям приходилось жить, постоянно зажмурившись. Как уточка Серая Шейка, они старались не замечать того, как мир вокруг меняется и как остается все меньше возможности продолжать плавать в своем пруду. Предприятия закрывались, переходили в частные и не вполне чистые руки, люди теряли работу и средства к существованию. Во многих копились гнев, обиды и злость, но в большинстве – апатия и равнодушие. Количество бытовых преступлений с недавнего времени стало расти с той же чудовищной скоростью, с какой множились банды по всей стране. Михаил надолго запомнил ту зимнюю ночь, когда он несколько часов подряд бегал по проклятой горке в поисках ребенка незадачливой женщины, которая выла белугой и рассказывала, что все в жизни только ради ребенка и делает, даже отчима дочке нашла хорошего. Девочку тогда удалось найти, впервые за долгое время вроде удалось сделать что-то хорошее. А что в итоге? Мир остался прежним, а от девочки только и осталось теперь, что игрушка, аккуратно закрепленная на приборной панели машины Михаила.