Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 14)
Рейнхард Гейдрих получил «добро» на реализацию своего «окончательного плана». 30 января 1942 года он собрал нацистскую верхушку на вилле на озере Ванзее в окрестностях Берлина, чтобы изложить им их задачи в «окончательном решении еврейского вопроса»: убийстве всех евреев в Европе. Чтобы избежать неприятных последствий, эсэсовцы и полиция должны будут живыми вывозить жертв за пределы Восточной Европы на оккупированные польские и советские территории, где их будут убивать газом или пулями[88].
С марта по конец июля 1942 года Глобочник построил три лагеря смерти – Белжец, Собибор и Треблинку, – где ежедневно казнили десятки тысяч евреев со всей Европы. В июне Глобочник назвал свою программу
Целью «Операции Рейнхард» было не просто устранение евреев, но и их использование в любых возможных смыслах, вплоть до волос и золотых зубов. Глобочник на время оставлял часть жертв «Операции Рейнхард» в живых, чтобы они работали на эсэсовских предприятиях в окрестностях Люблина. Эти предприятия были основаны на деньги, отнятые у евреев, и на них использовались еврейские инструменты, материалы и станки. Германия пускала в дело всю отобранную у евреев собственность. Предприятия обслуживали гигантский лагерь для военнопленных, который строился силами еврейских узников. Его официальное название было
Первое представление о том, каков новый план нацистов насчет люблинских евреев, Янина получила от мадам Марии, которая приносила с работы разнообразные сплетни. Кафе ее работодателей, Рыльских, находилось близ мастерских на Липовой улице, и там работал еврей-портной, обслуживавший Рыльских в довоенные времена. Сейчас он заглядывал к ним по вечерам, возвращаясь с работы в гетто, чтобы чинить или перешивать им одежду. Он принимал в оплату продукты, которые относил домой, дочери, но отказывался от денег, объясняя, что надеется – в случае крайней необходимости – на другую оплату. Потом, в феврале 1942 года, он прибежал к ним в большой тревоге. Немцы начали разделять гетто на две части колючей проволокой и объявили, что всем евреям следует получить новые удостоверения. Евреи, у которых была работа, важная для нацистов, получали не такие удостоверения, как остальные, включая его дочь. Ходили слухи, что его и других «привилегированных» работников вскоре переселят в меньшую часть гетто[90]. Портной был уверен, что евреев, оставшихся в большей части гетто, подвергнут каким-то новым испытаниям, и он боялся, что его дочь их не переживет. Он умолял Рыльских спасти ее.
Приближался март, разделение гетто заканчивалось, и визиты портного становились все более частыми, а мольбы – настойчивыми. Он даже принес денег, чтобы заплатить Рыльским за спасение дочери. Но никакие деньги не могли компенсировать рисков, на которые он просил их пойти. Немцы уже начали казнить поляков, включая и членов семьи, за попытки спрятать у себя евреев.
Ко всеобщему изумлению, двадцатидвухлетний Олек Рыльски решил спасти дочь портного, которой никогда не видел, и для этого вступить с ней в фиктивный брак. Он подкупил польскую семью, жившую поблизости от гетто, и те приняли девушку у себя, когда она однажды вечером сбежала. На следующий день он перевез ее в квартиру в другой части города и раздобыл для нее удостоверение личности польки того же возраста и с похожей внешностью. На следующее утро, одевшись во все самое лучшее, он в сопровождении святого отца, итальянского священника, согласившегося провести церемонию, явился за своей «невестой», наряженной в шелк и кружево. Торжественной процессией они прошли до городской ратуши и зарегистрировали брак. После этого девушка переехала в другое место, куда Олек перевез ее, и пережила войну, выдавая себя за польку.
Эта история поразила Янину. Она встречалась с Олеком Рыльским и считала его завзятым контрабандистом, равнодушным к страданиям людей, из которых он извлекал выгоду. По сути, он был одним из тех поляков, от которых Янина и Генри старались держаться подальше, чтобы их не заподозрили в еврействе. Однако он рискнул собственной жизнью и жизнями членов семьи, чтобы спасти еврейскую девушку, с которой даже не был знаком. Это был еще один пример способности человека действовать против своекорыстных интересов, наперекор устоявшейся репутации и предыдущим поступкам. Янина в очередной раз пришла к выводу, что человеческая натура полна противоречий, идущих вразрез с обычной логикой.
Портной еще раз заходил к Рыльским – счастливый и рассыпающийся в благодарностях за спасение дочери. Больше они никогда его не видели.
Вечером 16 марта 1942 года германская полиция и люди из Травников окружили люблинское гетто, а потом ворвались внутрь. Горожане, жившие поблизости, слышали приказы на немецком, крики и плач, а потом автоматные очереди. Они видели трупы евреев, валявшиеся на улицах гетто в лужах крови. Поляки, чьи дома стояли возле песчаного карьера в пригороде, стали свидетелями расстрела детей из приюта в гетто. Ночью люди, жившие вдоль дороги от гетто до городской бойни, видели сотни еврейских мужчин, женщин и детей, которые, сгорбившись, брели вперед с небольшими чемоданчиками, вмещавшими минимум, разрешенный им к выносу. За бойней проходила железнодорожная колея, и оттуда тоже доносилась стрельба. Подполье сообщало, что евреев, включая тела расстрелянных, грузили в товарные вагоны, которые порой по нескольку дней стояли на путях, прежде чем отбыть на восток.
День за днем, но особенно по ночам, крики, плач, выстрелы и шарканье ног эхом разносились по Люблину. К 14 апреля около 28 000 жителей люблинского гетто были убиты. Больше тысячи расстреляли, остальных отравили газом в лагере смерти Белжец. Оставшихся 7000 евреев переселили в новое гетто на Майдане-Татарском. Там отобрали три тысячи и отправили в Майданек – всех расстреляли. 20 апреля 1942 года, на день рождения Гитлера, ликвидация люблинского гетто была завершена[91].
Люблинское гетто оказалось первой жертвой «Операции Рейнхард». Второй предстояло стать гетто во Львове.
Судьбу депортированных евреев шепотом обсуждал весь Люблин. Немцы говорили, что их отправляют на работы «на восток», но люди видели, что большинство депортируемых слишком молоды или слишком стары для работы, а трудоспособных, наоборот, оставляют в городе. Железнодорожные рабочие утверждали, что евреев отвозят в небольшой эсэсовский лагерь возле деревушки Белжец. Поляки, жившие поблизости, описывали то, что видели издалека: тысячи евреев ежедневно входили на территорию, где стояло всего три небольших деревянных барака; ни один еврей обратно не выходил; продуктов в лагерь не доставляли, но от станции, рядом с которой располагались склады, регулярно отправлялись полные вагоны личных вещей; от лагеря распространялся сильный запах. К середине апреля весь Люблинский округ знал, что в лагере Белжец убивают евреев. Насчет того, как это происходит, мнения разделялись: это мог быть электрический ток, газ или удушение вакуумным насосом[92].
Ужасающее осознание того, что немцы избавляются от евреев, заставляло поляков спрашивать себя: «Не будем ли мы следующими?» Причины на это имелись: решив, что победа в войне близка, нацисты в 1942 году удвоили усилия по эксплуатации польского населения. Они урезали полякам пайки, подняли сельскохозяйственные сборы и систематически грабили польские фермы и бизнесы, чтобы немецкие солдаты на фронте ни в чем не испытывали нужды. Грабительские рейды были в порядке вещей: немцы врывались в деревни, на хутора и на рынки, хватали людей, выволакивали их из церквей, из поездов и автобусов. Их могли направить на принудительные работы или на стройку – например дороги, – угнать в Рейх или в один из сотен трудовых лагерей в Генерал-губернаторстве, могли сделать заложниками и расстрелять в ответ на следующий реальный или выдуманный акт неповиновения[93]. Люди боялись засыпать в своих постелях и бежали из дома при малейшем намеке на рейд. Как записал один поляк в своем дневнике в марте 1942 года, поляки жили «с постоянным ощущением смерти, насилия и несправедливости. Население подвергалось террору… Количество жертв неуклонно росло»[94].
Между страхом и ужасом существовала и Янина. Звуки ликвидации люблинского гетто продолжали отдаваться у нее в ушах, терзая ее мыслями о близких, оставшихся в гетто во Львове, которых должна была постигнуть такая же кошмарная участь. Каждую минуту она ощущала, что и их с Генри тоже могут убить. Если Генри поймают во время рейда, физический осмотр сразу изобличит его как еврея, поскольку он обрезан, и их обоих казнят. По Люблину ходили страшные слухи о методах и техниках, которые использует гестапо в своей тюрьме. Янина беспокоилась, что подозрение падет на графа Скжинского, а то и на графиню Владиславу, если откроется, что они с Генри евреи. Постоянное напряжение не давало ей спать, и даже дышать было тяжко.