Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 25)
Артема воспитывали на методах ведения бизнеса, которые были приняты в России в 1980-х и 1990-х годах, когда вознаграждались индивидуальная инициатива, агрессивность и жесткость. В те годы процветали хамелеоны, способные легко менять свои моральные правила. Впрочем, двуличие как стратегия выживания было широко распространено на протяжении всего советского периода. Люди клялись в верности коммунистической партии, но не верили в эти слова, о чем говорили только в окружении близких друзей и членов семьи. Такая автоматическая «смена лиц» и сочетание разных, зачастую противоположных ценностей стали чем-то нормальным – причем во времена СССР это не обязательно свидетельствовало о циничном оппортунизме и корыстном обмане[221].
«Больше всего меня беспокоит вопрос свободы», – заявил 24-летний Павел, банкир и сын очень состоятельного бизнесмена. У Павла четкие приоритеты. «Бедность и нищета» не фигурируют в его списке «десяти ключевых проблем России»: «На самом деле не стоит придавать бедности такого уж большого значения. Да, возможно, в России есть бедность, – продолжил он после краткой паузы, – но меня это не особенно волнует. Бедность – это скорее следствие других реальных проблем, таких как отсутствие свободы, изоляция, закрытость от мира. Вот они-то меня беспокоят». Павла раздражало, что большинство россиян не разделяет его приоритетов, и это он считал еще одной серьезной проблемой: «Здесь полная апатия».
Сорокалетний предприниматель Владимир, работающий в сфере PR, сочетает неолиберальные взгляды с индивидуальным авантюризмом. Он считает себя не столько бизнесменом, сколько представителем узкого круга настоящей московской интеллигенции. В какой-то момент интервью он упомянул, что в детстве мечтал быть похожим на Робина Гуда. «Вот как? – сказала я. – Значит, вы мечтали отбирать деньги у богатых и отдавать их бедным?» Владимир удивленно посмотрел на меня и громко рассмеялся: «Нет-нет, я хотел жить в лесу и стрелять из лука». Ему нравились атрибуты мужественности, присущие средневековому герою. Воспользовавшись моим замешательством, Владимир счел необходимым уточнить свои взгляды: «Тогда я не думал о бедных. Да и сейчас тоже не думаю». Он убежден, что бедные сами несут ответственность за свою судьбу: «Да, в России чудовищное социальное неравенство, но я не против этого. Я не социалист. На мой взгляд, каждый может зарабатывать деньги, если он не болен и не инвалид. Не вижу причин помогать этим людям». Его взгляд стал жестким. «Пусть помогают себе сами. Если они не ленивы и не идиоты, что-нибудь да придумают, – продолжил он и добавил вызывающим тоном: – Это относится и к женщинам тоже!»
Все дело в генах?
Жена миллиардера Екатерина пришла в раздражение от моего вопроса о том, что именно из переданного ей родителями помогло ей добиться успеха: «Послушайте, я получила от своих родителей гены. Понятно, что именно эти гены и позволили мне стать той, кем я стала, развить в себе все те качества, которые сделали меня успешной». Она отвернулась, чтобы подозвать официанта, который в тот летний понедельник на крыше отеля The Standard в Нью-Йорке не спешил реагировать на энергичные призывы русской посетительницы. Одетая в белый брючный костюм, Екатерина в свои почти шестьдесят выглядела сногсшибательно, хотя и несколько пугающе. Наконец-то ей удалось дозваться официанта и заказать три мохито: почти без сахара для нее и два обычных для меня и ее мужа Геннадия, который курил у стеклянного ограждения с видом на реку Гудзон. Немного смягчившись, она объяснила поподробнее:
Екатерина убеждена, что именно гены, наделившие ее родителей столь сильными и волевыми характерами, стали главным фактором, который способствовал их впечатляющему подъему по карьерной и социальной лестнице. Она рассматривает социальный подъем своих родителей как их личную заслугу – как результат работы их «генов», а не как следствие массовой социальной мобильности послевоенных лет, которой в значительной степени способствовала советская система образования, ориентированная на широкие слои населения.
Особенно показательно, что нарратив Екатерины вращается вокруг ее жажды знаний и трудовой этики, которые она якобы унаследовала от матери и отца. Ее супруг, к тому времени присоединившийся к нам за столиком, подтвердил ее слова. Геннадий рассказал об одном из их сыновей, чрезвычайно одаренном молодом человеке, который в свои 15 лет уже получил предложение учиться в университете Лиги плюща. «Я бы не сказал, что он гений, но он очень способный. Как и Екатерина. Ты сообщила Элизабет, что окончила очень престижный университет с красным дипломом? – спросил он у жены и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Физический факультет, где на сотню мужчин обычно приходится не больше двух женщин». Крутя в руках пачку сигарет, он добавил чуть извиняющимся тоном: «Думаю, у меня тоже есть кое-какие способности».
Геннадий был одет в бежевые льняные брюки, голубую рубашку и панаму, которая заставила меня подумать, что под ней он скрывает свою лысину. Миллиардер был несколько неуклюж в плане общения; в его манере держаться осталось что-то советское. Он не выпячивал свое эго и говорил о себе скромно («Наш сын намного меня превзошел»), хотя чувствовалось, что он гордится своей ролью в успехе сына.
Неудивительно, что Геннадий предпочел не упоминать других факторов, которые помогли их сыну развить свои таланты, – в частности, то, что мальчик вырос в очень привилегированных условиях: в чрезвычайно богатой семье, происходящей из социально привилегированной советской интеллигенции, с семейной культурой, где ценились честолюбие и целеустремленность. Вместо этого Геннадий – хотя он и назвал себя атеистом, воспитанным в кругу, где все, включая родителей, бабушек и дедушек, были членами коммунистической партии, – объяснил необычайную одаренность членов своей семьи двумя причинами, обе из которых находятся за пределами рационального мышления и критики: «Это все благодаря Богу и благодаря генам».
Из всех возможных причин успеха гены и Бог назывались чаще всего, и многие мои респонденты тем или иным образом намекали на свою «избранность». Следует отметить, что подобные убеждения напрямую перекликаются с постулатами протестантизма. Кальвинистская этика гласит, что каждый человек имеет собственное предназначение, определяемое божественной волей, которое он обязан реализовать. Новые русские буржуа говорили мне о врожденном призвании к предпринимательству и о заслуженности своего успеха именно в таком ключе. Задатки к тому, чтобы стать успешными капиталистами, были заложены в их ДНК, а это означает, что такова была Божья воля.
Нефтяник Иван из Сургута за обедом в московском ресторане размышлял о связи между личными заслугами, генами и Божьей волей: «Не понимаю людей, которые говорят: „Я горжусь, что я русский“ или хвастаются 45-м размером ноги. В конце концов, это все дается свыше, от Бога». Этот физически внушительный человек с мощным, под стать, баритоном сказал, что его жизненный девиз – «Гордись только тем, что сделал сам». Он применял этот принцип и к своей семейной истории: «Мои предки происходили из польской шляхты [дворянского сословия]. Наша фамилия впервые упоминается в 1280 году. В нашей семье благородство передается с генами. Но… – тут Иван на секунду остановился и наполнил наши рюмки водкой, – я абсолютно этим не горжусь!»
Тем не менее Иван относится к генам очень серьезно и даже объясняет ими свои политические взгляды. Он рассказывал во время нашей беседы, что считает себя в некотором роде оппозиционером, придерживающимся чуть более либеральных воззрений, чем кремлевский клан, и никоим образом не одним из тех, кого власть может легко подчинить своей воле: «Мое политическое сознание на 98 % имеет генетическое происхождение. Оно досталось мне от матери». Он рассказал мне историю, которая произошла с его матерью в 1943 году: