Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 24)

Большинство сверхбогатых людей, когда говорят о своем богатстве, апеллируют к его меритократической основе (т. е. богатство в их понимании досталось им как самым достойным). Среди ключевых «достоинств» они обычно называют талант, интеллект, предпринимательские способности, силу воли и трудолюбие. Разграничение заслуженного и незаслуженного богатства практикуется во многих обществах[199]. И это несмотря на то, что в настоящее время во многих странах мира основным компонентом в определении социального класса стало унаследованное богатство[200]. Тем не менее, как показали недавние исследования, больше всего в меритократию как оправдание неравенства верят именно там, где неравенство продолжает расти[201]. В этом есть важный идеологический момент: массовая вера в то, что привилегии заслужены, помогает удерживать капитализм на плаву[202].

Меритократические убеждения опираются на веру в существование «хорошего» богатства. Понятие «хорошего» богатства относительно и строится на противопоставлении «плохому» богатству[203]. Американский социолог Рэйчел Шерман изучила вопрос о том, как идея моральной иерархии богатства воплощается на практике и как богатые люди на практике разрешают конфликт между наличием богатства и его заслуженностью. Опросив состоятельные нью-йоркские семьи, она обнаружила, что «хорошие» богачи используют набор стратегий, позволяющих им дистанцироваться от тех, кого они считают морально недостойными собственных богатств из-за таких качеств, как жадность, расточительность, лень и высокомерие. Они рассматривают себя как трудолюбивых и социально ответственных людей и поощряют своих детей вести себя так, будто они ничем не отличаются от обывателей. Дети ни в коем случае не должны требовать к себе особого отношения или показывать свое превосходство[204]. Это соответствует представлениям Макса Вебера, согласно которому обладатели власти и богатства всегда хотят верить, что их привилегии «заслуженны», поскольку их личностные качества совершеннее, чем у других людей[205]. Кроме того, они желают, чтобы в это верили и все остальные[206].

Чтобы надолго обеспечить себе безопасность, богатой элите нужно обзавестись моральным авторитетом. Но для этого люди должны уважать существующее общественное устройство. Чтобы общество смирилось с социальным неравенством и иерархией привилегий, значительная его часть должна верить в то, что это приемлемый и, возможно, даже справедливый порядок вещей. Как писал Бурдьё, подобные убеждения не артикулируются сознательно и открыто: они должны восприниматься как нечто само собой разумеющееся и естественное – то есть быть, если пользоваться его терминологией, неосознаваемыми ложными убеждениями (méconnaissance)[207].

Вне всякого сомнения, обретение легитимности остается для богатых русских серьезнейшей проблемой, особенно если учесть, что подавляющее большинство россиян считает процесс накопления богатства в 1990-е годы в высшей степени нелегитимным[208]. Но в текущих политических условиях эта проблема не влечет за собой острых угроз. Хотя в России проводятся парламентские и президентские выборы, вертикальная организация власти означает, что буржуазия, избегая контроля со стороны общества, опекается только Кремлем. Когда того требуют его интересы, Путин может использовать негативное отношение россиян к богатой элите в собственных целях, но в остальное время он укрепляет ее положение, употребляя свою власть для защиты ее притязаний на собственность. Следовательно, чтобы избежать печальной участи бывших олигархов, подобных Березовскому и Ходорковскому, богатым русским необходимо определить, какой именно набор качеств и какой нарратив (помимо их умения ловко переигрывать остальных) позволят им утвердить идею о заслуженности своего богатства в общественном сознании, оставаясь при этом на хорошем счету у Кремля.

Наследие 1990-х

Советская пропаганда утверждала, что при капитализме богатство небольшой горстки людей («акул капитализма») достигается исключительно за счет лишений большинства[209]. Суровая реальность 1990-х годов, в которой торжествовал принцип «Человек человеку волк», подтвердила правоту этой пропагандистской мантры. В отличие от Запада, где буржуазия с начала XIX века активно занималась развитием промышленности, в России капиталистическое накопление 1990-х сопровождалось снижением ВВП, сократившегося с 1990 по 1997 год в два раза. Становление российского капитализма было ознаменовано резким падением уровня жизни простых граждан и самым стремительным в человеческой истории формированием новой богатой элиты[210].

Бывшая журналистка Financial Times, а ныне канадский политик Христя Фриланд на протяжении того десятилетия непосредственно наблюдала, как первые олигархи накапливали свое богатство. По ее словам, «эти шестеро искренне верили в то, что победили в жестокой капиталистической конкуренции 1990-х годов благодаря тому, что они – самые могучие, умные и смелые мужчины не только во всей стране, но и, вероятно, во всем мире». Они считали своими сильными сторонами умение «чуять» открывающиеся возможности, упорство и решимость в достижении целей, а также готовность идти на риски[211]. Как с гордостью сказал Фриланд тогдашний олигарх Михаил Ходорковский: «Мы все рисковали, чтобы добиться того, чего мы добились. Просто не каждый способен так рисковать». В его следующем комментарии скрытая нота самолюбования звучала еще сильнее: «Если человек не олигарх, с ним что-то не так. У всех были одинаковые стартовые условия, каждый мог сделать то же самое, что и мы»[212].

В то время Ходорковский был уверен, что его успех оправдывает все, в том числе презрительное отношение к верховенству закона и простым россиянам. Но после десяти лет тюрьмы он публично признал, что несет значительную долю личной ответственности за сложившуюся в России политическую ситуацию, поскольку в 1990-е годы отдавал приоритет проведению экономических реформ за счет социального благополучия населения[213]. Мало кто из представителей элиты решился на столь резкую самокритику.

Петр Авен является ведущим апологетом либерализма среди российских олигархов. Он также долгое время оставался любимцем западных СМИ – из-за прекрасной коллекции картин и умения вращаться в западном высшем обществе. В беседе со мной он признал, что сам не может служить моральным авторитетом, потому что его имя слишком тесно связано с быстрым обогащением 1990-х[214]. Тем не менее, по его словам, он сохранил приверженность неолиберальным взглядам. В 2000 году он призывал Путина перейти к «рейганомике» под диктаторским контролем: к модели, которую использовал бывший чилийский диктатор Аугусто Пиночет, чтобы провести радикальные экономические реформы[215]. По словам Авена, это позволило бы Путину выполнить обещание снова сделать Россию великой[216]. Больше десяти лет спустя, в 2013 году, Авен по-прежнему открыто восхищался Пиночетом и его диктаторским неолиберализмом, хотя теперь он добавлял, что в России такой деятель появиться не может: «Для появления лидера, подобного Пиночету, в обществе должны сложиться определенные предпосылки. Во-первых, элита не должна быть коррумпированной. Во-вторых, дух законопослушности должен быть на очень высоком уровне»[217].

Авен – не единственный среди российских сторонников экономического либерализма, кто восхищается Пиночетом. Это неудивительно, поскольку Пиночет был антикоммунистом и неолибералом. На одном публичном мероприятии я спросила у бывшего вице-премьера Альфреда Коха, соратника Авена по рыночным реформам 1990-х годов, который курировал пресловутые залоговые аукционы 1995-го и вместе с Чубайсом проводил очередную приватизацию 1997-го, что он сделал бы иначе, если бы можно повторить 1990-е годы. Он долго молчал, но в конце концов ответил, что изменил бы одну вещь: выстроил бы программу приватизации на основе такой же пенсионной реформы, какая была проведена Пиночетом. (Фактически в Чили действует полностью частная пенсионная система, сегодня все чаще критикуемая за пренебрежение нуждами беднейших слоев населения[218].)

В 1990-е годы реформаторы-рыночники с их жаждой быстрых неолиберальных реформ и глубокой ненавистью к коммунизму, не сдерживаемые влиятельной, критически мыслящей и социально ориентированной интеллигенцией, обладали почти полной свободой для реализации неолиберальной повестки дня. Отсутствие активного гражданского общества означало, что в социуме не было никакой регулирующей силы, которая могла бы обуздать новую элиту как в отношении методов ведения бизнеса, так и в моральном плане[219]. Инициативы гражданского общества, зарождавшиеся в ходе перестройки и в первые годы преобразований, так и не охватили широкие слои населения. Отчасти это было связано с тем, что после семидесяти лет советского авторитаризма, включая сталинский тоталитаризм, у населения России отсутствовала устоявшаяся традиция гражданского участия, на которую можно было бы опереться[220].

Нехватка гражданского общества усугубляется широко распространенной безответственностью. Это чувствуется до сих пор, в том числе и среди молодых представителей бизнес-элиты, которые продолжают считать моральную нечистоплотность обычным делом. Молодой бизнесмен Артем, специализирующийся на нефти и финансах, признался мне, потягивая коктейль в баре отеля Claridge’s в лондонском районе Мейфэр: когда ему не удается добиться своего с помощью статуса или денег, он прибегает ко лжи. Ему приходится делать это довольно часто, по несколько раз в день – но «ради блага других», заверил он меня. Собеседник вел разговор с отсутствующим видом, время от времени поправляя манжеты на своем идеально сидящем темно-синем пиджаке. «Да, я умею лгать, хотя мне не очень нравится это делать, – продолжил он. – Нет, никакой вины я не чувствую». Он улыбнулся, продемонстрировав свои идеально белые зубы. С такой нервной работой, как у него, цель оправдывает средства: «А иначе ничего не добьешься. Чем враждебнее среда, тем больше приходится лгать». Ничто во внешности Артема не выдавало того, насколько безжалостным он может быть в деловых вопросах. Он раскрыл мне свой рецепт сохранения спокойствия: «Знаете, что самое главное нужно знать о нашей совести? То, что она довольно гибкая и мобильная. Вам нужно заключить с ней один глобальный контракт раз и навсегда, а не перезаключать его заново каждый раз».