Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 54)

Богатые мужчины, бедные мужчины. Их объединяет одно — они думают, что им все сойдет с рук.

За несколькими примечательными исключениями. Мой отец, Роджер, Чарли.

Миллер и Роб.

Папа грустно улыбается.

— Тогда, думаю, нам повезло, что ты не ударила его клюшкой для гольфа. Итак, ты худая, бледная и грустная, что, как я полагаю, имеет отношение к Миллеру, так каков твой план?

Я вздыхаю.

— Миллер?

— Кит, я знаю, что ты так переживаешь не из-за смены карьеры. И ты не сбежишь на частный остров в Карибском море с мужчиной, который тебе просто друг.

Папа знает. Черт.

Хотя они с мамой не ладят, они с удовольствием сплетничают о своих дочерях. Я жду, пока официант поставит перед нами стейки, чтобы задать вопрос, который вертится у меня на языке.

— Ты рассказал маме?

Он качает головой.

— Я подумал, что сначала надо дать тебе время разобраться с этим.

— С чем разобраться? — спрашиваю я. — Тут нечего выяснять. Он все равно с кем-то встречается.

Папа поднимает бровь.

— Не знаю, откуда у тебя эта информация, но я уверен, что это неправда.

Мой пульс учащается. Это не должно иметь значения. Это не имеет значения.

— Даже если это так, я не могу быть с ним, папа, — шепчу я, мой голос дрожит от непролитых слез. — И ты прекрасно знаешь, что я не могу. Он бывший Марен, и она все еще думает, что он тот парень, с которым она должна была прожить жизнь.

— В определенный момент своей жизни, Кит, и я очень надеюсь, что именно в этот, ты поймешь, что иногда нужно причинять боль другим людям, чтобы получить то, что сделает тебя счастливой. Миллер не хочет ее. Он не хотел ее десять лет назад, не хочет и сейчас, поэтому я и пригласил его на тот семейный ужин, чтобы ты убедилась в этом сама.

— Все, что я увидела, — это то, что Маре до сих пор думает, что он ее потерянная любовь, — отвечаю я, пока отец подливает вино в бокал, к которому я даже не притронулась. — Именно из-за того ужина она решила уйти от Харви. А нужна она ему или нет — не суть важно.

— В конце концов, Марен поймет, что она превозносила отношения, которых на самом деле не существовало, и найдет мужчину, который сделает ее счастливой. И, когда она окажется счастлива в браке и, возможно, произведет на свет плохо воспитанных детей, а ты потеряешь мужчину, с которым должна была быть вместе, будет ли это стоить того? Будет ли это стоить всего того, от чего ты отказываешься?

Он не ошибается. И я думаю, что Марен уже в какой-то степени понимает, что она переоценивала эти отношения. Но это не значит, что она не будет глубоко уязвлена, если узнает правду.

Я выдыхаю.

— Если бы она была твоей биологической дочерью, ты был бы гораздо менее расчетлив в этом вопросе.

— Я люблю Марен, как родную, — возражает он. — Я просто не совсем уважаю решения, которые она принимает.

Я открываю рот, чтобы броситься на ее защиту, но он поднимает руку, чуть не опрокинув при этом свой бокал с вином.

— Если честно, я не уважаю и многие твои решения. Но Марен всегда видела красоту там, где ее нет, и убеждала себя, что она реальна. Возможно, она могла бы сделать с этим своим качеством что-то потрясающее, если бы нашла ему правильное применение. К сожалению, она использовала его с неправильными мужчинами, видя в них то, чего не было. И ты не должна быть той, кто платит за это цену.

Я почти верю ему. Однако проблема моего отца в том, что он слишком хорошо умеет собирать воедино разрозненные факты и представлять их так, будто это кусочки пазла, которые встали на свои места. Это не значит, что он прав. Он просто умеет преподнести свои мысли.

— Ты никогда не задумывалась, почему я его простил? — спрашивает мой отец.

Я поднимаю взгляд от стейка, который никак не могу доесть.

— Да, я задавалась этим вопросом первые три дня своего тура. В конце концов я решила, что он просто очаровал тебя.

Отец откидывается на спинку стула и улыбается.

— Признаюсь, было трудно злиться на него, но нет, дело не в этом. Есть только одно оправдание тому, что он сделал с Марен, которое я бы принял, и именно это он сказал. Он сделал это ради тебя.

Я смотрю на него.

— Ради меня? Какая мне от этого польза?

Он взбалтывает вино в бокале.

— Твоя сестра — милая девушка, но в мире есть мужчины, которые предпочитают женщин с характером. Или, в твоем случае, с сильным характером. Чересчур сильным характером, некоторые могут сказать…

— Ты можешь остановиться.

Он улыбается.

— И Миллер, к его чести, относится к их числу. Поэтому, как только он понял, что влюблен в семнадцатилетнюю сестру своей девушки, он сделал самое ответственное, что мог, и ушел. Потому что он знал, что ты еще слишком молода и что уйти как можно скорее — будет для тебя лучше всего.

Я вспоминаю наш момент на кухне коттеджа на рифе «Морская звезда». Я думала, что это только моя фантазия, повторение последнего дня в Хэмптоне, когда я получила то, о чем мечтала десять лет.

Но, возможно, это была и его фантазия.

Ведь именно это и происходило все то лето, не так ли? Для нас с Миллером ссоры были прелюдией. Я была слишком молода, чтобы понять это в то время и, возможно, он был слишком молод, чтобы понять это так быстро, как должен был.

Но когда он понял, он ушел, ведь что еще он мог сделать?

Если собрать все вместе, то ничто из этого меня не удивляет. Миллер, прежде всего, хороший человек. Он не хотел причинять боль Марен, не хотел причинять боль мне, и чтобы свести ущерб к минимуму, позволил нам обеим поверить в то, что он внезапно превратился в эгоистичного придурка, и продолжал позволять нам верить в это еще десять лет. Он изменил свой маршрут в Танзании, чтобы подстраховать меня, и отказался от своего сафари, чтобы уберечь меня от трагической ошибки. Он годами отдавал и отдавал все, что мог, а я отшивала его и обвиняла в преследовании в начале нашего восхождения. Я закрываю лицо руками.

Боже мой. Я не хочу плакать здесь, на людях. Когда друзья моей матери наблюдают за нами из другого конца зала, когда здесь не меньше дюжины людей, у которых на быстром наборе есть обозреватель светской хроники.

— Это всегда выглядело бы странно, — тихо говорю я, взяв себя в руки. — Если бы я с ним встречалась, это бы ни к чему не привело. Представь, какими неловкими были бы все семейные события. И люди бы сплетничали.

— Действительно, — говорит он, кивая. — Это было бы очень неловко в течение очень долгого времени.

Некоторое время мы сидим молча. Он ест, а я перекладываю свою еду. В его словах нет ничего плохого, я не собираюсь отнимать что-то у Марен, а такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни. Но мне придется столько всего сломать, чтобы мы могли быть вместе. И это определенно означает причинить боль сестре.

— Знаешь, когда ты была маленькой, — продолжает он, — мы купили книгу для няни «Как контролировать вашего волевого ребенка». Ты еще не умела читать, но суть уловила, наверное, потому что она открывала книгу и цитировала ее, чтобы заставить тебя вести себя хорошо, и ты попыталась спустить ее в унитаз. И долгое время ты оставалась тем же самым ребенком. Ты входила в каждую комнату и разговор готовой к битве, но это также превратило тебя в женщину, которая должна была все делать правильно, и ты ломалась, когда у тебя не получалось.

Мы смотрим друг на друга. Он говорит о Робе.

— Ты долгое время не была счастлива, а еще ты перестала бороться, пока не вернулась из Африки. Именно там ты вновь нашла свою искру, иначе ты бы не сбежала до того, как тебе сделали предложение. Ты бы не стала отчитывать свою мать в больнице, как рассказал мне Чарли. Так что борись за то, чего хочешь. Будь готова причинить боль некоторым людям, чтобы не навредить Миллеру или себе. Пришло время снова стать ребенком, который спустил книгу в унитаз.

Я оглядываю дорогой ресторан, всех людей, которые не выглядят счастливыми, уставились в свои телефоны и не слушают собеседника. Сколько из них стали такими, потому что отказались от чего-то, потому что согласились на хороший конец вместо счастливого? Они — люди вторника, как и я уже много лет.

То, что я попытаюсь добиться того, чего хочу больше всего, не гарантирует ничего хорошего. Наши с Миллером отношения могут закончиться, Марен может никогда меня не простить.

Но, я знаю, что на какое-то время получу жизнь, в которой будет больше пятниц и суббот, чем у меня сейчас.

И даже если ничего не получится, даже если эта жизнь будет удручающе короткой, я готова бороться за еще несколько таких дней с ним.

Я иду по Центральному парку. Это один из тех ранних весенних дней, которые обманывают вас, заставляя думать, что зима закончилась. С деревьев капает, снег на траве превращается в слякоть. Роб любил такие дни. Роб любил многое, и именно поэтому быть рядом с ним было так приятно — он напоминал мне, почему я тоже должна это любить. У него было так много замечательных качеств, но, думаю, изначально меня привлекло то, что он напоминал мне Миллера — у него была такая же искренняя улыбка и такие же широкие плечи, он был из тех, кто не бросит друга или даже позволит девушке, которая ему ужасно нравится, рисковать своей жизнью, поднимаясь на Килиманджаро. Мне нравилось, как он познавал мир, пробовал новое и не боялся отказаться от привилегий, в которых он вырос.

Но сначала я полюбила Миллера, теперь я это знаю. Я любила его с того момента, как он вошел в столовую моей матери, и это чувство никогда не проходило. Я просто старалась подавить его, насколько это было возможно.