Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 53)

Я закрываю глаза, вспоминая, как он говорил, что только что приехал со встречи в Германии. Называл созвездия, которых больше не существует. Очевидно, она была источником информации.

Может быть я тоже все придумала, потому что мне казалось, что все было так хорошо. Мне было так легко представить, как мы продолжаем жить вместе, и я была уверена, что он думает о том же. Может быть, я так же хорошо умела обманывать себя, как и Марен. Но то, что я услышала сейчас, подтверждает одно — я выжила только потому, что не позволяла себе представить его с кем-то еще.

А теперь я не могу представить его иначе.

После обеда я гуляю. Формально уже весна, но дует ветер, а угольно-серое небо предвещает снегопад, который ожидается сегодня вечером.

Приехала ли она на выходные? Она ведет себя вежливо, не спорит и заставляет его понять, от какой пули он уклонился со мной?

Меня нелегко любить даже при самых благоприятных обстоятельствах. В конце концов, он бы понял, что ему будет лучше с такой милой девушкой, как Марен, с кем-то менее колючим, но я надеюсь, что в ней есть какая-то часть, которую он хотел бы видеть чуть более похожей на Кит.

Именно из-за этого эгоизма ему лучше не быть со мной.

Начинает падать снег, и я смотрю вверх, позволяя снежинкам покрывать мое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы все было по-другому. Хотела бы я понять, как быть счастливой без него.

Но не думаю, что смогу.

Глава 27

Кит

Два дня идет снег, и я застряла в своей квартире.

На самом деле, я не застряла. Снаружи люди в сапогах, лыжных штанах и шапках ходят по нечищеным улицам, восхищаясь этой версии города, которая существовала всего несколько раз за последние сто лет: ни машин, ни гудков, ни уличного движения. Только деревья, покрытые толстым слоем льда, тротуар — сплошной белый ковер, люди, которые действительно замечают друг друга, словно очнувшись от долгого транса.

Если бы Миллер был здесь, мы бы пошли на улицу вместе.

Я бы потеряла варежку, и он попытался бы отдать мне свою. Если бы я отказалась, он бы снял ее и засунул мою руку в карман.

Когда звонит телефон, полсекунды я думаю, что это он. Может быть, он тоже думает об этом и хочет предложить разделить его карман.

— Впусти меня, Кит, — говорит Чарли. — Я внизу.

— Почему? — спрашиваю я.

— До меня дошли слухи, что ты чахнешь.

— Я даже не знаю, что означает это слово, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

Он смеется.

— Черт, позволь мне подняться.

Он появляется через минуту, красивый и улыбающийся, наверное, по дороге сюда ему отсосали три модели, что вполне возможно, когда дело касается Чарли. Он отряхивает пальто и без приглашения садится в кресло.

— Ага, значит чахнешь, — говорит он.

У меня грязные волосы и на мне рваные леггинсы, так что, думаю, — чахнешь — это не комплимент.

— Я до сих пор не знаю, что означает это слово.

— Я не хочу давать тебе определение, вдруг я ошибаюсь, потому что теперь я сомневаюсь, но мне кажется, что это что-то, что люди делают, когда умирают от чахотки. Она зачахла, и все в таком духе.

— То есть ты хочешь сказать, что у меня туберкулез? — спрашиваю я. — Если так, то это странный повод для семейных сплетен у меня за спиной.

Он кладет телефон на стол и улыбается мне.

— — Я хочу сказать, что у тебя явно разбито сердце, ты тоскуешь, и, учитывая, как Миллер пожирал тебя глазами на протяжении всего ужина, я предполагаю, что дело в нем.

Мои глаза расширяются. Я знала, что кто-то заметит.

— Это безумие. Он бывший Марен, и она думает, что влюблена в него.

Он вздыхает.

— Марен просто искала мачту, за которую можно ухватиться в шторм. Харви будет ужасен, когда она ему расскажет о разводе, и она хотела верить, что какой-то большой сильный мужчина будет рядом, чтобы противостоять ему, раз уж ты убедила ее, что она сама не может постоять за себя.

Мои глаза прищуриваются.

— Это забавно. Хочешь обвинить меня еще в чем-нибудь?

— Пока размышляю, но я прав? — спрашивает он. — Ты и Миллер?

Я смотрю в окно, на улицы, по которым я должна ходить без варежки.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Забавно, что вы оба так загорели, поднимаясь в гору при минусовой температуре.

Я снова поворачиваюсь к нему, вызывающе вздернув подбородок.

— Ты никогда раньше не катался на лыжах?

— Я катался, и обычно это не приводит к такому загару на руках, как у тебя или у него, — говорит он с самодовольной улыбкой, кивая на мою толстовку, закатанную до локтей.

Я беру журнал.

— Чарльз, я сейчас очень занята. Что тебе нужно?

Он пинает меня по ноге.

— Не волнуйся о Марен, Кит. Она может сама о себе позаботиться.

— Не понимаю, почему ты так думаешь.

Он прикусывает губу.

— Знаешь, в чем проблема Марен? В том, что она умная и сильная — такая же умная и сильная, как ты, но она этого не знает. А знаешь, почему она этого не знает? Потому что каждый раз, когда ты сражаешься за нее, это противоположно вотуму доверия. Как будто ты говоришь — сядь поудобнее и веди себя прилично, пока взрослые решают проблему, глупышка.

Я хмурюсь.

— Я знаю, что она умна. Но она любит угождать людям, никогда не хочет никого злить, и в итоге ею часто пользуются.

— О чем она заботится больше, чем о том, чтобы угождать людям, и гораздо больше, чем о Миллере, так это о своей младшей сестре. И если бы она знала, что из-за нее твои волосы выглядят так плохо, она бы себе этого никогда не простила.

Я невольно смеюсь. Марен невероятно тщеславна по поводу своих волос, и моих — тоже. Но это не значит, что она простит то, что я сделала, особенно, если я позволю этому продолжаться.

— Прими душ и выйди отсюда, — говорит Чарли, поднимаясь. — Завтра должно быть шестьдесят градусов. Весна уже наступила, скоро лето, а вам, девушкам Фишер, всегда хочется иметь парня в хорошую погоду. Я уверен, что мы оба знаем, кто должен быть твоим.

Когда я просыпаюсь на следующий день, уже светит солнце и с водосточных труб капает, так что, похоже, Чарли был прав. Я заставляю себя пойти в душ не потому, что думаю, что Чарли был прав и в другом, а просто потому, что я обещала отцу встретиться с ним за ланчем.

Я распускаю волосы, тщательно наношу макияж и надеваю наряд, который одобрила бы даже Ульрика: платье из верблюжьей шерсти, красные Louboutin, просто чтобы папа не решил, что я чахну.

Ресторан предсказуемо шикарный — вид от пола до потолка на городской пейзаж Нью-Йорка, цветы за сотню долларов на каждом застеленном скатертью столе. Любимый официант моего отца подбегает к нам, когда мы усаживаемся, и отец заказывает Пино Нуар 1955 года и стейк для нас обоих.

Я не уверена, что у меня есть аппетит, но неважно.

— Ты похудела, Кит, — говорит он, когда официант уходит. — И бледная. Ты вся светилась, когда я последний раз видел тебя за ужином.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, когда вижу, что к нам направляется Прескотт Хьюз. Люди постоянно подходят, чтобы поцеловать задницу моего отца — одна из самых незавидных сторон его работы. Возможно, если бы я была сейчас более счастлива, я бы позволила ему прийти и уйти невредимым, но я не счастлива, поэтому я отмахиваюсь от него, и Прескотт поворачивает в другую сторону.

— Что это было? — спрашивает папа.

— Он встречался с мамой, — отвечаю я, встречая его взгляд.

В его глазах появляется мягкость. О моей матери ходят легенды из-за огромного количества мужей и бойфрендов, которых она приводила в свой дом благодаря своему невероятно ужасному вкусу. Честно говоря, сейчас трудно скрывать свои слабости.